12. Экзистенциализм Л. Шестова

12. Экзистенциализм л. Шестова

12. Экзистенциализм Л. Шестова

Пословам Бердяева, «…Лев Шестов былфилософом, который философствовал всемсвоим существом, для которого философиябыла не академической специальностью,а делом жизни и смерти. Он был однодум.И поразительна была его независимостьот окружающих течений времени.

Он искалБога, искал освобождения человека отвласти необходимости. И это было еголичной проблемой. Философия егопринадлежала к типу философииэкзистенциальной, т.е. не объективировалапроцесса познания, не отрывала его отсубъекта познания, связывала его сцелостной судьбой человека.

Экзистенциальнаяфилософия означает память обэкзистенциальности философствующегосубъекта, который вкладывает в своюфилософию экзистенциальный опыт. Этоттип философии предполагает, что тайнабытия постижима лишь в человеческомсуществовании.

Для Льва Шестовачеловеческая трагедия, ужасы и страданиячеловеческой жизни, переживаниебезнадежности были источником философии»[23].

ЛевШестов – российский философ и литератор,представитель русского религиозно-философскоговозрождения начала ХХ века Свою философиюв разное время определял как религиознуюи экзистенциальную. В 1920 году Шестов ссемьей покинул Россию и обосновался воФранции, где и жил до своей смерти.

Здесьпредметом его философского интересастало творчество Парменида и Плотина,Мартина Лютера и средневековых немецкихмистиков, Блёза Паскаля и БенедиктаСпинозы, Сёрена Кьеркегора и ЭдмундаГуссерля.

Шестов входит в элиту западноймысли того времени: он общается с ЭдмундомГуссерлем, Клодом Леви-Строссом, МаксомШелером, Мартином Хайдеггером, читаетв Сорбонне курсы.

Творческаядеятельность Шестова началась с рядалитературно-философских работ.

Исключительную роль в становлениифилософии Шестова сыграли, наряду спроизведениями Шекспира, которогоШестов называл своим первым учителемфилософии, русская литература (преждевсего, в лице Достоевского и Толстого)и философия Ницше [361].

Исходя из глубинногопереживания трагичности человеческогосуществования, Шестов выступалнепримиримым критиком рационализма, всилу своих основных предпосылокузаконивающего, по мнению Шестова,человеческие страдания.

Источник,порождающий ужасы жизни, Шестов усматривалв «страшной власти» необходимости надчеловеческой жизнью.

Наука, будучивоплощением разума, в своем стремленииупорядочить мир предстает у Шестовакак поклонение необходимости исоответственно продуцирует принудительноезнание, рационализированные истиныкоторого служат орудием управления игосподства. Шестов признавал за научными,т.е.

логически доказуемыми истинамитолько ограниченное значение, в противномслучае они сами (как орудия необходимости)ограничивают человека как свободное итворящее существо, в чем, собственно, изаключается, по Шестову, призваниечеловека.

Шестов призывал к освобождениюот довлеющей власти самоочевидного,общепринятого, общеобязательного, или,говоря иначе, к «беспочвенности», –единственному, что дарует человекуощущение полета.

Системосозидающейустановке философского разума Шестовпротивопоставил опыт «адогматического»мышления, усматривающего истину «вединичном, неповторяющемся, непонятном,всегда враждующем с объяснением» –«случайном», куда не распространяетсявласть разума.

Особую метафизическуюзначимость в философии Шестова обретаютмгновения, связанные с «порывистостьюи свободной внезапностью творческогороста и делания», «когда разум отказываетв своих услугах». Именно в эти редкиемгновения, писал Шестов, «только наединес собой, под покровом тайны индивидуальногобытия… вспыхивают последние истины».Глубоко переживая иррациональное вбытии человека, Шестов подчеркивалневозможность ясного и отчетливогопредставления о великих тайнах мироздания,когда непредсказуемость, неожиданность,чудесность требуют отказа от самогоусилия «быть понятыми» [62].

Философиядля Шестова – не «строгая наука» (онгорячо спорил с Гуссерлем по этомуповоду), но «борьба за невозможное»,риск и дерзновение, стремление кневедомому; дело философов «не вразрешении проблем, а в искусствеизображать жизнь как можно болеетаинственной и проблематической».

Единственную возможность реализациисвободы и творческой мощи человеческойличности Шестов находил в религиозномопыте.

Вера для Шестова – это одновременнои «второе измерение мышления»,преодолевающее истины разума, освобождающееот власти необходимости, и путь к тому,для кого все возможно, и упование наБога живого, что, сметая всякую уверенностьи прочность, сопряжено с ожиданием,надеждой, тоской, страхом и трепетом.

Выступая против рационализации веры иполагая ее как сферу абсурда и парадокса,Шестов сам включается в руслоиудеохристианской философии, которуюон, назвав философией откровения,противопоставил философии умозрительной,рациональной.

Какотмечал Бердяев, «в последние годы уШестова произошла очень значительнаявстреча с Киркегором. Он раньше никогдане читал его, знал лишь понаслышке, и неможет быть и речи о влиянии на его мысльКиркегора. Когда он прочел его, то былглубоко взволнован, потрясен близостьюКиркегора к основной теме его жизни.

Ион причислил Киркегора к своим героям[363]. Его героями были Ницше, Достоевский,Лютер, Паскаль и герои Библии – Авраам,Иов, Исайя. Как и у Киркегора, темафилософии Л. Шестова была религиозной,как и у Киркегора, главным врагом егобыл Гегель. Он шел от Ницше к Библии.

Ион все более и более обращался кбиблейскому откровению. Конфликтбиблейского откровения и греческойфилософии стал основной темой егоразмышлений. Однако не нужно преувеличиватьновизны того, что сейчас называютэкзистенциальной философией, благодарянекоторым течениям современной немецкойфилософии.

Этот элемент был у всехподлинных и значительных философов»[23].

Шестов,в сущности, совсем не против научногопознания, не против разума в обыденнойжизни. Не в этом была его проблема.

Онпротив претензий науки и разума решатьвопрос о Боге, об освобождении человекаот трагического ужаса человеческойсудьбы, когда разум и разумное познаниехотят ограничить возможности. Бог есть,прежде всего, неограниченные возможности,это основное определение Бога.

Бог несвязан никакими необходимыми истинами.Человеческая личность есть жертванеобходимых истин, закона разума иморали, жертва универсального иобщеобязательного.

Шестовне создал стройной системыидей– он был принципиальным противникомвсякой систематичности, считая, чтопоследовательность и логическаязаконченность убивают мысль.

Самую сутьфилософских воззрений Шестова отражаютслова, сказанные им в письме Бердяеву:«Ничто не приносит миру столько вражды,самой ожесточенной, сколько идеяединства».

Это письмо было написано вмарте 1924 года, и его автор, очевидно,имел в виду, прежде всего, трагическиепоследствия Октябрьской революции вРоссии – утверждение там большевистскогорежима с его нетерпимостью к инакомыслию,с его стремлением навязать всему обществукульт «единственно верного учения».

Помнению Шестова, всякая философскаясистема стремится сразу разрешить«общую проблему человеческогосуществования», а из этого решениявывести для людей некие жизненныеправила, но ведь разрешить эту общуюпроблему невозможно, точнее – каждыйбудет решать ее по-своему, в зависимостиот особенностей своего характера, складамышления и т.д. «А потому перестанемогорчаться разногласиями наших сужденийи пожелаем, чтоб в будущем их было какможно больше. Истины нет – остаетсяпредположить, что она в переменчивыхчеловеческих вкусах».

Воснове принципиального плюрализмаШестова лежит принципдовериякжизни.«В конце концов, выбирая между жизньюи разумом, отдаешь предпочтение первой»;из этого тезиса следуют как критиканаучного мировоззрения, так и допущениемножественности истин.

Жизньмногообразна, и все люди так непохожидруг на друга, всем нужно разное, именнопоэтому: «Кто хочет помочь людям – тотне может не лгать». Именно поэтому всякаяфилософия, которую хотят сделатьобщедоступной и общеполезной, неизбежнопревращается в проповедь.

Сознаниедолжно освобождаться от всевозможныхдогм, от устоявшихся стереотипов, отрасхожих анонимных представлений.«Нужно, чтобы сомнение стало постояннойтворческой силой, пропитало бы собойсамое существо нашей жизни», чтобычеловек научился самостоятельновоспринимать окружающий мир, неперекладывая ни на кого ответственностьза полноту и ясность своего видения.

Шестовсчитал свою философию экзистенциальной.В центре ее стоит существование одинокогочеловеческого «Я», не желающего сливатьсяс Единым,стремящегося отстоять свое право наиндивидуальность, на уникальноеличностное видение окружающего мира.

Свобода личности – внутренняя и внешняя,духовная и политическая – полагаласьфилософом в качестве высшей ценности,основы подлинного существования.Религиозная вера в его творчествевыступает как высшая степень освобождениячеловека от власти «самоочевидныхистин», как прорыв в область абсолютнойсвободы.

Еще раз вспомним его слова:«Ничто не приносит миру столько вражды,самой ожесточенной, сколько идеяединства» [362].

Источник: https://studfile.net/preview/2250421/page:13/

Читать

12. Экзистенциализм Л. Шестова
sh: 1: —format=html: not found

Владимир Васильевич Козлов, Владимир Майков

Трансперсональный проект: психология, антропология, духовные традиции Том II. Российский трансперсональный проект

Посвящается,

пионеру российской трансперсональной психологии

Виталию Николаевичу Михейкину,

Учителю Новикову Виктору Васильевичу

1. Психогеография российского трансперсонального проекта и его корни

В этой главе мы сосредоточимся на исследовании русской трансперсональной традиции и выявлении общих характерных особенностей трансперсональной парадигмы в России и трансперсонального мировоззрения нашего народа и великих российских мыслителей.

Несмотря на обилие отдельных публикаций, целостной работы, анализирующей всю историю и истоки русской трансперсональной психологии, еще не опубликовано [1, 5, 12, 23, 24, 51, 89, 127, 132, 156].

Если бросить свой взгляд на географическую карту России, можно представить себе некую психогеографию этого пространства, т.е. того, как на разных географических пространствах процветают, достигают расцвета и упадка различные духовные культуры и различные традиции.

Россия действительно занимает уникальное положение на карте; это не только одиннадцать часовых поясов, это еще пространство, окаймленное с одной стороны католической и православной Европой, с другой – бескрайними сибирскими просторами, вплоть до Дальнего Востока, где проживает большое количество народов, до сих пор практикующих шаманизм. И на протяжении многих тысячелетий влияние этой культуры чувствовалось очень остро, многие виднейшие деятели российской истории, без всякого сомнения, были людьми с шаманскими задатками. С юга Россию огибают страны Средней Азии и Великий шелковый путь. Это ареал исламской культуры с ее мистическим учением – суфизмом. В том числе и отсюда Г.И. Гурджиев принес свои идеи о гармоничном развитии человека в Россию и мир. Глядя на карту, мы можем представить себе пути, по которым различные влияния и учения входили в центр, сердцевину России, со всех концов, принося в нее знания, смыслы и опыт трансформации. Мы не можем охватить сегодня все эти влияния, история донесла до нас только некоторые маршруты. Но и того, что нам известно, достаточно, чтобы прочувствовать энергию того алхимического котла, которым была Россия, связывая Север, Юг, Восток и Запад, стремясь при этом стать чем-то единым, под единым именем стягивая к себе все столь разнородные энергии и смыслы.

Развивая первый интуитивный взгляд на психогеографическую карту России, мы можем выделить несколько истоков или корней, которые являются корнями российской трансперсональной традиции.

Как и везде в этой книге, под трансперсональной традицией мы понимаем традицию передачи знания о том, как выходить за пределы, трансцендировать: за пределы мировоззрения, за пределы «Я», за пределы культуры, любых ограничений и клеток. Смотря на карту России как бы сквозь толщу времен, мы увидим несколько пластов.

Это, безусловно, пласт шаманизма, самый древний и архаичный, который сохранился на территории России до сих пор [36, 103, 118, 129, 343, 376]. Следующий пласт – это пласт российского язычества.

Всего лишь тысячу лет, как Россия приняла христианство, и исследования по культуре славян и российскому быту показывают, что очень многое в укладе жизни нашего народа носит отчетливый языческий характер, который в наибольшей степени сохранился в праздничных деревенских ритуалах и обрядах, а также в фольклоре [135, 147, 256, 357].

Фольклор является сгущением и хранилищем языческой традиции, и, прежде всего, фольклорная музыкально-обрядовая традиция хранит самые древние, архаичные пласты души народа и несет знание о его глубинной структуре. И как древние славяне через свои песни и ритуалы преодолевали ограничения своей жизни, так и мы, будучи наследниками глубинного строя их жизни, откликаемся, когда слышим эти песни в жизни сегодняшней.

Следующий пласт, являющийся истоком российской традиции, а также одним из корней российской трансперсональной традиции, – это, безусловно, русское православие, влияние которого простирается от народной религии до плеяды российских философско-религиозных мыслителей с их поразительными откровениями о природе человека [5, 23, 127, 135, 156]. Колоссальное влияние на российский трансперсональный проект оказал исихазм – мистическое учение православия, получившее философско-богословское оформление в трудах Григория Паламы [200, 201, 234]. Одной из важнейших особенностей исихазма, отличающей его от западной традиции христианской мистики, является то, что исихазм – это не постепенный путь, это путь мгновенного слияния со своею истинной природой, которая есть синергия, энергийное единство Бога. Палама доказал, что, если бы развитие человека было постепенным, мы бы никогда не смогли стать совершенными.

Обратив взгляд на Юг, мы вспомним о мире ислама и его мистической традиции – суфизме [135, 280, 287, 360]. Уже в наше время среднеазиатское влияние проявлялось не только в фильмах и историях о Старике Хоттабыче и Ходже Насреддине, но и связях российских эзотерических групп 70-80-х годов с суфийскими мастерами, приезжающими в Москву и Ленинград.

Кроме религиозных существуют и светские традиции, которые также оказали большое влияние на российский трансперсональный проект. Нужно вспомнить, прежде всего, теософию Е.П. Блаватской, россиянки по культуре, языку и рождению, которая получила колоссальный резонанс во всем мире.

В то время только на языке теософии, изобретенном Блаватской, и возможно было внести в сциентистскую, рационализированную и почти утратившую корни с духовностью Европу основные темы древней философии, индийской и тибетской мудрости, египетского знания.

И конечно, теософия способствовала возрождению интереса к этому знанию.

Антропософия Рудольфа Штайнера также была очень влиятельна в дореволюционной и послереволюционной России серебряного века. Многие гении серебряного века, такие, как, например, Андрей Белый, Михаил Чехов, Зинаида Виппер, Дмитрий Мережковский, были ближайшими сподвижниками и учениками Рудольфа Штайнера.

И через них в российскую культуру вошли трансперсональные темы и сюжеты, новые как для России, так и для Запада, обогатив международный архив методов и психотехнологий трансценденции и экстаза типично русскими мотивами странствия в трансперсональном просторе и экзистенциальной русской рулетки [130, 135, 232].

Есть еще один исток трансперсональной традиции, также светский, происходит от русских писателей-экзистенциалистов. Под ними мы имеем в виду не философов. Философы-экзистенциалисты появились у нас только в ХХ веке, самые известные из них – Н. Бердяев и Л. Шестов [22, 23, 361, 362, 363]. Русские писатели Ф.М. Достоевский и Л.Н.

Толстой, каждый по-своему, показали русского человека на перепутье «проклятых вопросов», противоречия и подполья, божественное и безобразное в русском психологическом космосе. Через них мир узнал душу русского человека: его сны, глубины, его тело.

Эти писатели показали рождающееся самосознание русского народа, разночинца и светского человека в своих романах и повестях.

Недаром русская религиозно-философская школа выросла и сформировалась как особое явление, под тройным влиянием русских писателей-экзистенциалистов, классической немецкой философии и славянофилов [361].

Русский человек Достоевского – это человек, который живет в полифоническом мире открытых вопросов, где ничто не предрешено, ищет ответа на «проклятые вопросы» и находится в непрестанном поиске, – он живет в каждом из нас. Недаром современные театральные постановки и экранизации Достоевского (как недавний «Идиот») вызывают такой большой отклик.

Чрезвычайно важным корнем российского трансперсонального проекта является «Четвертый путь» Г.И. Гурджиева [70, 71, 267].

И, несмотря на то что Гурджиев учил в России всего лишь несколько предреволюционных лет, его немногочисленные оставшиеся в России ученики оказали влияние на очень важный аспект российской ментальности – отрешенность. В автобиографической книге А.М.

Пятигорского «Философия одного переулка» рассказывается о причастности автора к линии учеников Гурджиева и получении первоначального опыта отрешенности, видении мира таким, как он есть, без искажающих культурно-эмоциональных рамок [261]. Наверное, не случайно дальнейшее сотрудничество А.М. Пятигорского с М.К.

Мамардашвили, философом, который инициировал опыт отрешенного мышления у многих российских интеллектуалов. В трансцендентальном подходе М.К. Мамардашвили можно найти такие коренные темы гурджиевской работы, как различение между личностью и сущностью и самовоспоминание [192, 193, 194].

Не исключено косвенное влияние опосредованных гурджиевских идей через Московский методологический кружок на все поколение шестидесятников-гуманитариев. Разумеется, гурджиевская работа является предшественницей групповой работы в гуманистической и трансперсональной психологии на Западе.

Источник: https://www.litmir.me/br/?b=132875&p=16

Book for ucheba
Добавить комментарий