2.4. К проблеме единства общей психологии

К проблеме единства общепсихологической теории

2.4. К проблеме единства общей психологии

Методологическийстатус психотехнической системы сопряженс исследовательскими, общепсихологическимиобязательствами. Какова та общаяпсихология, которой понимающаяпсихотерапия готова и способна послужить?Ее невозможно просто выбрать, необходимодеятельное участие в ее создании.

Первым шагом напути к искомой общей психологии являетсяописываемая в данной главе попыткаметодологического синтеза наиболеепредставительных общепсихологическихтеорий, выросших в русле отечественнойпсихологической традиции. Методологическийанализ теории деятельности А.Н.Леонтьева,теории отношений В.Н.Мясищева и теорииустановки Д.Н.

Узнадзе показывает, чтокаждая из них, преодолевая постулатыклассической психологии, приходила кнеобходимости рассматривать психикув рамках новой, неклассической онтологии,которая может быть названа«жизнь-человека-в-мире». При выбореосновной «единицы анализа» и формированиицентральной категории каждая из теорийакцентировала один аспект этой онтологии.

Теории и категории деятельности,отношений и установки, несмотря на то,что они нередко противопоставлялисьдруг другу, образуют вместе единуюобщепсихологическую систему. Система,объединившая эти три категории, тут жеобнаруживает собственную неполноту,которая как некая «логическая нужда»требует еще одной категории, восполняющейцелостность и завершающей весь синтез,– категории общения.

Данная системаможет быть представлена в виде следующейтипологической таблицы (табл. 2).

Таблица 2. Типологияпсихологических единиц человеческойжизни

Жизнь человекав миреЖИЗНЬ ЧЕЛОВЕКА
Человек(как динамическая структура)Жизнь(как актуальный процесс)
МИРПредметный мир1. Установка2. Деятельность
Мир людей3. Отношение4. Общение

Эта схема позволяетувидеть не только историческое илогическое единство разработанных вотечественной психологической традициивариантов общей психологии, но и тот,обычно затушеванный, однако чрезвычайноважный факт, что философским основаниемнаиболее продуктивных школ отечественнойпсихологии была «онтология человеческойжизни». Заслуга философско-методологическойразработки этой онтологии применительнок задачам психологии принадлежитС.Л.Рубинштейну (1976).

Проведенныйметодологический синтез позволяетпредставить модель «интегральнойпсихологической единицы анализажизненного мира человека» в видеследующей структуры, включающей в себяв качестве элементов основныекатегории-единицы, разработанные вотечественной психологической традиции(рис.1).

Рис. 1

Модель «интегральной психологической единицы анализа жизненного мира человека»

Однаиз вершин треугольника символизируетиндивида (И), вторая вещь (В), третья другого индивида (Др). Каждогоиндивида и вещь связывает деятельность(Д), в рамках которой индивид выступаеткак субъект (С), а вещь как предмет(П) или объект (О).

Вектор внутри теладеятельности, направленный от субъектак предмету, символизирует установку(У). Двух индивидов связывает между собойобщение (Об), в рамках которого онивыступают друг по отношению к другу какТы и Я. Векторами между Я и Ты обозначеныих отношения (От).

Для понимающейпсихотерапии эта модель имеетфундаментальное значение. Во-первых,антропологическое – она описываетхарактерное для понимающей психотерапиивидение пациента не сквозь призмукатегорий «болезни», «характера»,«поведения» и пр.

, а как уникальныйжизненный мир, аналитика которогоосуществляется с помощью представленнойв схеме системы понятий.

Во-вторых,данная модель выступает в качествеобщепсихологической основы дляхарактеристики структуры терапевтическойситуации.

Спецификапсихотерапии с позиции теории переживания.

Психотерапевтическаятеория не может обойти простой вопрос:«что такое психотерапия?». В то же времяпопытка дать общее определениепсихотерапии всегда заканчиваласьнеудачей (Цапкин,1992). Причина этого логического тупика– в натуралистической постановкевопроса. Определение психотерапиипредполагает философское, теоретическоеи аксиологическое самоопределениепсихотерапевта.

Поэтому задачаобщей дефиниции психотерапии можетбыть заменена метазадачей выявленияпараметров специфики психотерапии:стоит искать не общий ответ на вопрос«что такое психотерапия?», а общуюсистему вопросов, на которые надлежитответить каждому психотерапевтическомуподходу.

Особенность того или иногоподхода может быть описана с помощьюдвух систем со- и противопоставлений:во-первых, в сравнении с существующимив культуре социально-антропологическимипрактиками; во-вторых, в сравнении сдругими существующими психотерапевтическимиподходами.

Для определения спецификипонимающей психотерапии мы воспользуемсятолько первой системой оппозиций,откладывая на дальнейшее задачу«психотерапевтической компаративистики»(Цапкин, 2004).

Деятельностьпсихолога-психотерапевта уместносопоставить с деятельностью субъектов«смежных» антропологических практик:врача, учителя, воспитателя,мудреца-наставника, священника.

В отличие отценностей и целейэтих антропологическихпрактик (здоровья, знания, воспитанности,мудрости, святости) понимающая психотерапияв соответствии с базовой теориейпереживания имеет специфическую ценностьи цель –осмысленность.

В отличие отпредметовдругих практик, т.е. техплоскостей человеческого существования,к которым они апеллируют и на которыенаправляют свои воздействия (организм,способности, социальное поведение,мировоззрение, духовность), понимающаяпсихотерапия обращена кжизненномумиручеловека.

В отличие отпроблемных состоянийчеловеческогосуществования, на преодоление которыхнаправлены эти антропологическиепрактики (болезнь, невежество,невоспитанность, заблуждение, грех),понимающая психотерапия нацелена напомощь человеку в совладании скритическимижизненными ситуациями.

В отличие от техпроцессов и действийсамого человека,которые ожидаются от него в рамках этихпрактик и которые осуществляют,собственно, требуемые изменения (процессыкомпенсации и восстановления функцийорганизма, научения и освоения,социализации и самовоспитания, познанияи любомудрия, аскезы и исповедания),понимающая психотерапия ждет от человекаактивногопродуктивного переживания,которое рассматривается как процесссмыслопорождения.

Наконец, в отличиеот специфических действий агентовэтих подходов (лечение, обучение,воспитание, ценностное наставничество,душепопечение) специфическая активностьпсихотерапевта в рамках понимающейпсихотерапии может быть названа«сопереживанием».

Сопереживаниемыслится здесь не как эмоциональныйотклик терапевта на чувства клиента,но как целостная творческая работапсихотерапевта, протекающая на разныхуровнях (эмоциональном, рефлексивном,личностном, коммуникативно-выразительном)и направленная на содействие продуктивномуходу и развитию переживания клиента.

Общим методомэтой целостной работысопереживания являетсяпонимание.Таким образом, решение задачиспецифики психотерапии как особойсоцио-культурной деятельности с позициипсихологии переживания приводит кформулировке следующих ключевыххарактеристик теории понимающейпсихотерапии (табл. 6).

Таблица 6. Ключевыехарактеристики теории понимающейпсихотерапии

Антрополо-гическая практикаЦель и ценностьПредметПроблем-ное состо-яниеПродуктивный процессПринцип деятельности профессионалаМетод
Понимающая психотерапияСмыслЖизнен-ный мирКрити-ческая ситуацияПереживаниеСопереживаниеПонимание
Для сравнения в следующих строках таблицы представлено описание по тем же параметрам медицины как одной из антропологических практик и бихевиоральной терапии как одного из психотерапевтических подходов.
МедицинаЗдоровьеОрганизмБолезньВосстановление функций и компенсацияЛечениеАллопатия, гомеопатия и др.
Бихевио-ральная терапияАдаптацияПоведениеДезадап-тивное поведениеНаучениеОбучениеПодкрепле-ние

Источник: https://studfile.net/preview/5247497/page:11/

К 2.4. к проблеме единства общей психологии

2.4. К проблеме единства общей психологии

(Краткий исторический к публикации 2003 г.)

Эта работа была написана в 1984 и опубликована в 1986 г. в жур­нале «Вопросы философии» (№ 10, с. 76—86) после напряженных редакционных дебатов, несмотря на более чем лояльное авторс­кое название «К проблеме единства советской психологии». Хочу поделиться с читателем историей создания и публикации статьи.

В 1979 г. в Тбилиси во время знаменитого Международного сим­позиума по проблеме бессознательного мне совершенно непрошенно пришла в голову идея тесной логической связи трех психологических категорий — установки, деятельности и отноше­ния.

Сразу почувствовалось, что в этой мысли скрыт большой тео­ретический потенциал. Вскоре идея сложилась в логическую пропорцию четырех психологических категорий — деятельности, установки, отношения и общения.

Эти категории, по поводу тео­ретико-методологического соотношения которых ломалось в пос­левоенной советской психологии столько копий, вдруг сложились в логический узор, настолько простой и очевидный, что было уди­вительно, как раньше никто не обратил на него внимания.

Особен­ное логико-эстетическое удовольствие, как в изящном шахматном этюде, доставляла двойная пропорциональность всех элементов:

установка/деятельность = отношение/общение и при этом

установка/отношение = деятельность/общение,

то есть, во-первых, установка относится к деятельности так же, как отношение — к общению, и, во-вторых, установка относится к отношению так же, как деятельность к общению, так что все четыре категории образовывали своеобразный логический квадрат:

установка деятельность
отношение общение

Каков общий смысл этого объединения категорий, мне было пока не понятно, но сам факт, что они вдруг соединились в сим­метричную, уравновешенную систему, создавал чувство интеллек­туального инсайта и обещал открыть новые теоретические горизонты.

Читателю, пришедшему в профессиональную психологию в конце 1980-х годов или позже, нелегко почувствовать силу заряда, содер­жащегося в этой схеме: подумаешь, удачно сошелся логический пасьянс из четырех понятий! Но тот, кто знал отечественную пси­хологию раньше и участвовал в научной жизни, понимает: это были не просто понятия, но символы, больше — знамена, под которы­ми и выступали на парадах, и сражались между собой ведущие пси­хологические школы страны. За категорией деятельности вставала фигура А.Н. Леонтьева и факультет психологии МГУ, за категорией установки — Д.Н. Узнадзе и Институт психологии Грузинской ака­демии наук, за категорией отношения — В.Н. Мясищев и Ленинг­радский научно-исследовательский психоневрологический институт им. В.М. Бехтерева, а категорию общения стремился связать со сво­им именем тогдашний директор Института психологии АН СССР Б.Ф. Ломов. Доказать, что все они логически связаны между собой и представляют равноранговые и незаместимые части одной целост­ной теоретической конструкции, словом, расставить их всех по сво­им местам, было чрезвычайно заманчиво, потому что каждая из школ и соответствующих теорий горделиво считала себя самодос­таточной, зачастую без особого уважения относилась к другим и не прочь была, представься случай, теоретически ассимилировать (чи­тай — поглотить) их и организационно-идеологически подчинить. Кроме того, все эти школы, не переставая твердить заклинание о «единстве советской психологии», ни в какое подлинно содержательное теоретическое единство не верили, подразумевая под един­ством дежурные признания в верности марксистско-ленинской идеологии и привычное манипулирование несколькими ходячими цитатами из классиков.

И вот вдруг оказывается, что они, сами того не ведая, действи­тельно теоретически едины и даже больше, чем им, вероятно, хотелось бы.

Это было удивительно, и, рассказывая на кухне своим друзьям об этом неожиданном наблюдении, я строил вполне «кухонные» гипотезы о том, что замкнутость Советского Союза создала небывалые экспериментальные исторические условия, в которых психологическая наука невольно породила целостную концептуальную вселенную, развив в разных ее провинциях взаи­модополняющие друг друга теоретические органы одного единого методологического организма. Это было приятное утешение и даже своего рода оправдание советского научного изоляционизма. В кон­це концов, даже за полярным кругом на изолированных островках складываются вполне жизнеспособные биоценозы («всюду жизнь!»), и их научное исследование обладает даже известными преимуществами именно из-за небольшого многообразия входя­щих в них видов.

Так возникла центральная идея публикуемой здесь статьи. Но в ту пору в фокусе моих теоретических интересов была проблема пе­реживания, а практических — освоение психодиагностических и пси­хотерапевтических умений, и потому только после завершения работы над книгой «Психология переживания» в 1984 г.

у меня нашлось время оформить эту идею в виде статьи, после чего она года полтора отлеживалась в редакции «Вопросов философии». Впрочем «отлежи­валась» — не то слово, вынашивание статьи в чреве главного фило­софского журнала страны спокойным не назовешь. Состоялось,поменьшей мере, два заседания редакционной коллегии, где статья довольно подробно обсуждалась.

Протоколы этих заседаний в части, относящейся к статье, аккуратно пересылались автору в село Строгоновка в фирменных конвертах к удивлению деревенского почта­льона. До сих пор восхищаюсь четкостью работы канцелярии журнала. Эти протоколы — прелюбопытные документы.

Обсуждение сохра­няло подчеркнуто академический стиль, но за логической аргумен­тацией «за» и «против» публикации легко прочитывались так сказать территориально-идеологические аффекты. Главный из них — возму­щение такого толка, «не по чину берет».

Тридцатилетний «мальчиш­ка» не просто посягал на обсуждение священных тем, но выбрал такой ракурс рассмотрения, при котором признанные князья со­ветской психологической науки превращались в карточных коро­лей, их можно было тасовать как заблагорассудится, а удельные княжества оказывались фрагментами географической карты,кото­рая тут же по-новому перекраивалась.

Готовя текст для нынешней публикации и предполагая, что основными читателями книги будут коллеги, чье профессиональ­ное психологическое становление пришлось на постсоветские годы, мне показалось более осмысленным не переверстывать эту работу под современность, а оставить ее почти в нетронутом виде, как своего рода исторический документ. Для понимания этого доку­мента нелишне сделать несколько замечаний о специфических язы­ковых нюансах того времени, когда статья писалась.

Их было множество, но вот один характерный пример. Скажем, при написании автореферата кандидатской диссертации существова­ла негласная норма, требовавшая, чтобы в первой фразе содержа­лась ссылка на решение очередного партийного съезда.

Отсутствие такой ссылки прямо ничем не грозило соискателю степени, но было уже мельчайшим атомом идеологического неповиновения. Для пуб­ликуемого текста важно прежде всего пояснить скрытый идеологи­ческий смысл общих эпитетов, характеризовавших развивающуюся в СССР психологию в целом.

В научной литературе существовал целый синонимический ряд, выстроенный по шкале «фрондерство — идей­ная верность» (разумеется, подлинно оппозиционные характеристи­ки, которые могли бы составить «левый» полюс шкалы, в официальную литературу не попадали).

Нашу психологию в целом можно было определить как «марксистско-ленинскую», и такое оп­ределение означало высокую степень идеологической преданности автора. Можно было назвать ее советской, и это означало либо про­стую государственно-географическую привязку (психология, разви­ваемая в Советском Союзе), либо выражение политической лояльности.

Можно было сделать еще шажок в сторону идеологического фрон­дерства и ратовать за «марксистскую» психологию, скрыто противо­поставляя кондовой, примитивной, цинично партийной «марксистско-ленинской». Однако, чтобы необходимый смысловой нюанс был прочитан, желательно было ссылаться при этом на ран­ние, «сомнительные» работы К.

Маркса или — что действовало силь­нее — на кого-нибудь из вольнодумных интерпретаторов марксизма, например, М.К. Мамардашвили. Систематическое употребление вме­сто всех этих слов определения«отечественная» психология говорило о том, что автор мечтает оказаться вовсе вне идеологического кон­текста, но не мечтает при этом уехать из страны.

Предлагаемая читателю статья была с неудовольствием воспри­нята на обоих идеологических полюсах. Мои друзья, чурающиеся партийно-номенклатурных игр в профессии, оценили статью как неожиданно конъюнктурную, и от укоров в карьеристских намере­ниях меня спасло только такое надежное алиби, как работа в сель­ской психиатрической больнице.

С другой стороны, испытанные борцы за корпоративную власть в психологии восприняли статью как по­пытку посягательства на их сакральные права на теоретизирование. Их-то позиция и отразилась на упоминавшихся выше заседаниях редколлегии «Вопросов философии».

Дело в том, что в психологических учреждениях к теоретической работе было совершенно особое отно­шение, Теоретизирование воспринималось не как одна из разновид­ностей научной работы, которая не хуже и не лучше других, а как ранговая привилегия.

Поэтому заниматься теорией было прилично только имеющим степень доктора психологических наук, да и то при условии, что это не были теоретические обобщения самого высоко­го порядка, привилегией на которые обладало только первое лицо учреждения — декан факультета, директор института.

В статье же речь шла не просто о частном теоретическом построении, а о методоло­гической конструкции, объединяющей ведущие психологические школы. И это вполне основательно было воспринято как дерзкий вызов олигархам психологии, тем более раздражающий, что отклонить статью по идеологическим основаниям было сложно, ибо все правила идеологической игры были неукоснительно соблюдены — автор ратовал за построение единой марксистской психологии.

Читатель вправе спросить: каково подлинное отношение автора к сформулированным в работе идеям? Думаю, что по счастливой слу­чайности в этой работе удалось усмотреть неслучайные, настоящие соотношения между действительно важнейшими психологическими категориями, образующими целую парадигму психологического мышления, далеко не исчерпавшую свой эвристический потенциал и со­вершенно не сводимую к марксизму. Завершающей парадигму категорией (тоже, вероятно, не случайно) оказалась категория об­щения.

Если, отбросив наносное и ложное, бережно отнестись к дос­тижениям отечественной психологической школы, к той истине, которую ей удалось выговорить, несмотря на все вывихи идеоло­гического мышления, если поставить задачу осознанного продол­жения традиции, то перед нами открываются плодотворные перспективы.

Здесь не место для их подробного обсуждения, сфор­мулирую только главную прогностическую методологическую ги­потезу.

Категории общения, согласно этой гипотезе, суждено стать не только общепсихологической категорией, завершающей пара­дигму отечественной психологической мысли XX столетия, но и выступить в качестве первичной категориальной формы, вокруг которой будет кристаллизоваться новая парадигма.

Причем сам ста­тус этой категории в новой парадигме принципиально изменится, она станет не только понятийной фиксацией основного содержа­ния исследования, но будет выражать еще и суть новой формы исследования, в соответствии с которой субъект и объект психо­логического познания изначально связаны не только гносеоло­гическим отношением,но объединены всегда реальной формой общности и общения, так что психологическое познание челове­ка в «третьем лице» становится периферическим и подчиненным методом, а в центр становится познание человека в форме Ты.



Источник: https://infopedia.su/13x5ce9.html

Книга: Методологический анализ в психологии

2.4. К проблеме единства общей психологии
только запускаются определенной внешней стимуляцией, — о таких формах реагирования как о единственной основе, на которой строится все последующее поведение животного.

Это представление выражалось у Павлова в мечте иметь полную номенклатуру врожденных безусловных рефлексов, у Уотсона и Скиннера — в представлении о репертуаре элементарных реакций, из которых складывается любое самое сложное поведение.

Такие готовые, твердые двигательные формы при объяснении того, как из них складывается целесообразное поведение, легко переходят в мышлении рефлексолога или бихевиориста в каком-то смысле в свою противоположность — в представление об изначально хаотических, недифференцированных двигательных реакциях, из подкрепления которых-де и складывается целесообразное поведение.

Абстракции, с которыми мы встретились на этих страницах, — абстракции «готового движения», «простого движения», «слепого движения» сходны всего лишь в одном, но главном: в них нет инстанции, способной придавать движению внутреннюю цельность и структурированность, нет механизма, способного гибко подстраивать эту целостность под реальную предметную ситуацию, то есть нет того, что, собственно, и превращает движение в поведенческий акт, — субъективной мотивированности и объективной предметности.

Только движение, страстно направляемое живым существом и внутренне просветленное отражением текущих встреч с предметной реальностью, заслуживает имени поведения. Не случайно само слово «поведение» несет в себе идею управления на основе знания: вести и ведать.

1

Всякое исследование начинается с удивления. Более полувека тому назад Л.С. Выготский пришел к выводу, что преодоление кризиса в психологической науке прямо связано с созданием особой дисциплины — «общей психологии» — теории «психологического материализма» (Выготский, 1982; Ярошевский, 1985; Ярошевский, Гургенидзе, 1982).

Создана ли в советской[65] психологии (а лишь она будет интересовать нас в этой работе) такая общая теория? Стоит задуматься над этим вопросом, чтобы с удовлетворением ответить на него утвердительно, но тут же с недоумением признать, что… существует не одна, а по меньшей мере три общие психологии — теория отношений (В.Н. Мясищева), теория установки (Д.Н.

Узнадзе) и теория деятельности (А.Н. Леонтьева)[66].

Ситуация была бы понятна и естественна, если бы эти теории выросли на разных философско-методологических почвах, в разных социально-исторических условиях или если бы речь шла о раздельных областях действительности, над каждой из которых теоретически властвует отдельная концепция. Но и философские основания, и социально-исторические условия у них одни и те же, и «территория», объявляемая «юрисдикцией» всех этих концепций, — тоже одна на всех.

К этому странному обилию общих психологии нужно как-то отнестись.

Речь ведь идет не о мелочах, и даже не о какой-нибудь важной, но частной психологической дисциплине, а о главном — дисциплине, которая определяет предмет всей психологической науки, формирует категориальный аппарат, связывает между собой все частные факты и закономерности, открываемые в отдельных специальных исследованиях, словом, — речь о «голове» всей психологической науки. Можно, конечно, радоваться научному многообразию: «пусть расцветают все цветы», но можно взглянуть на ситуацию и иначе. Отсутствие общей психологии рассматривалось Л.С. Выготским как симптом недоразвитости нашей науки или даже как своего рода уродство методологического тела психологии. Организм, лишенный важнейшего органа, разумеется, ненормален, но и существо о трех головах нормальным не назовешь. Не утрачивает ли смысл само понятие общей психологии, более того — само понятие научной истины, если соглашаться с тем, что в Ленинграде может быть одна общая психология и, значит, как бы одна истина, в Москве — другая, а в Тбилиси — третья? Если исходить из того, что психологическая наука должна иметь только одну общую психологию, то наличная теоретическая множественность превращается в настоящую проблему (Ностальгическое: вот уж и «Ленинграда» нет, и Тбилиси — далеко за горами, и представление о том, что «истина одна», кажется смешным анахронизмом не только во второй своей части — «одна», но и в первой — «истина».).

Актуальность развернутой постановки этой проблемы определяется той глобальной исторической задачей, стоящей перед всей «новейшей» эпохой развития советской психологии, которая, по формулировке А.В.

Петровского, заключается в формировании системы научных психологических знаний на основе марксистской философии (Петровский, 1967, с. 331–341).

Но какая же может быть система без единой общей психологии? Ведь одного единства на уровне философско-методологических принципов, единства уже в основном достигнутого (Петровский, 1967; Рубинштейн, 1946, 1976; Ткаченко, 1977 и др.) явно недостаточно.

Это философско-методологическое единство должно быть еще реализовано в конкретно-научных построениях, на предметно-теоретическом уровне[67]. Предложить один из возможных подходов к этой реализации — главная цель настоящей работы.

Итак, имеются: с одной стороны, три общие психологии, три центральные категории (отношение, установка, деятельность)[68], с другой — необходимость достижения теоретического единства.

Конечно, рассуждая формально, можно приступить к решению задачи, так сказать, с дизъюнкцией в руках: верна одна и только одна теория. Но вряд ли кто-либо возьмется оспаривать, что в каждой из этих теорий содержится несомненная психологическая правда.

Значит, задача достижения единства должна решаться путемсинтеза этих концепций и их центральных категорий.

Однако само признание необходимости синтеза не предрешает того, будет ли одна из них взята за основу синтеза, а остальные включаться в нее как подчиненные, или все они будут использоваться на равных правах. Попытки пойти по первому пути[69] кажутся нам недостаточно «экологичными».

Поэтому основной тезис, который мы собираемся отстаивать, состоит в том, что теории и категории установки, отношения и деятельности являются равноранговыми, неотъемлемыми и незаменимыми «органами» потенциальной целостной диалектико-материалистической общепсихологической теории.

2

Сначала необходимо обосновать, почему именно и только теории установки, отношений и деятельности выбраны как синтезируемые объекты. Для этого в первую очередь нужно доказать, что каждая из них

Источник: https://litvek.com/br/151799?p=35

2.4. К проблеме единства общей психологии

2.4. К проблеме единства общей психологии

Всякое исследование начинается с удивления. Более полувека тому назад Л.С. Выготский пришел к выводу, что преодоление кризиса в психологической науке прямо связано с созданием особой дисциплины — «общей психологии» — теории «психологического материализма» (Выготский, 1982; Ярошевский, 1985; Ярошевский, Гургенидзе, 1982).

Создана ли в советской[65] психологии (а лишь она будет интересовать нас в этой работе) такая общая теория? Стоит задуматься над этим вопросом, чтобы с удовлетворением ответить на него утвердительно, но тут же с недоумением признать, что… существует не одна, а по меньшей мере три общие психологии — теория отношений (В.Н. Мясищева), теория установки (Д.Н.

Узнадзе) и теория деятельности (А.Н. Леонтьева)[66].

Ситуация была бы понятна и естественна, если бы эти теории выросли на разных философско-методологических почвах, в разных социально-исторических условиях или если бы речь шла о раздельных областях действительности, над каждой из которых теоретически властвует отдельная концепция. Но и философские основания, и социально-исторические условия у них одни и те же, и «территория», объявляемая «юрисдикцией» всех этих концепций, — тоже одна на всех.

К этому странному обилию общих психологии нужно как-то отнестись.

Речь ведь идет не о мелочах, и даже не о какой-нибудь важной, но частной психологической дисциплине, а о главном — дисциплине, которая определяет предмет всей психологической науки, формирует категориальный аппарат, связывает между собой все частные факты и закономерности, открываемые в отдельных специальных исследованиях, словом, — речь о «голове» всей психологической науки. Можно, конечно, радоваться научному многообразию: «пусть расцветают все цветы», но можно взглянуть на ситуацию и иначе. Отсутствие общей психологии рассматривалось Л.С. Выготским как симптом недоразвитости нашей науки или даже как своего рода уродство методологического тела психологии. Организм, лишенный важнейшего органа, разумеется, ненормален, но и существо о трех головах нормальным не назовешь. Не утрачивает ли смысл само понятие общей психологии, более того — само понятие научной истины, если соглашаться с тем, что в Ленинграде может быть одна общая психология и, значит, как бы одна истина, в Москве — другая, а в Тбилиси — третья? Если исходить из того, что психологическая наука должна иметь только одну общую психологию, то наличная теоретическая множественность превращается в настоящую проблему (Ностальгическое: вот уж и «Ленинграда» нет, и Тбилиси — далеко за горами, и представление о том, что «истина одна», кажется смешным анахронизмом не только во второй своей части — «одна», но и в первой — «истина».).

Актуальность развернутой постановки этой проблемы определяется той глобальной исторической задачей, стоящей перед всей «новейшей» эпохой развития советской психологии, которая, по формулировке А.В.

Петровского, заключается в формировании системы научных психологических знаний на основе марксистской философии (Петровский, 1967, с. 331–341).

Но какая же может быть система без единой общей психологии? Ведь одного единства на уровне философско-методологических принципов, единства уже в основном достигнутого (Петровский, 1967; Рубинштейн, 1946, 1976; Ткаченко, 1977 и др.) явно недостаточно.

Это философско-методологическое единство должно быть еще реализовано в конкретно-научных построениях, на предметно-теоретическом уровне[67]. Предложить один из возможных подходов к этой реализации — главная цель настоящей работы.

Итак, имеются: с одной стороны, три общие психологии, три центральные категории (отношение, установка, деятельность)[68], с другой — необходимость достижения теоретического единства.

Конечно, рассуждая формально, можно приступить к решению задачи, так сказать, с дизъюнкцией в руках: верна одна и только одна теория. Но вряд ли кто-либо возьмется оспаривать, что в каждой из этих теорий содержится несомненная психологическая правда.

Значит, задача достижения единства должна решаться путемсинтеза этих концепций и их центральных категорий.

Однако само признание необходимости синтеза не предрешает того, будет ли одна из них взята за основу синтеза, а остальные включаться в нее как подчиненные, или все они будут использоваться на равных правах. Попытки пойти по первому пути[69] кажутся нам недостаточно «экологичными».

Поэтому основной тезис, который мы собираемся отстаивать, состоит в том, что теории и категории установки, отношения и деятельности являются равноранговыми, неотъемлемыми и незаменимыми «органами» потенциальной целостной диалектико-материалистической общепсихологической теории.

3

Синтез теорий может быть плодотворен только в том случае, если всем им присуще глубинное родство, общность базовых методологических и онтологических представлений и в то же время у каждой из них есть своя категориальная специфика, отражающая различные аспекты реальности. Без этих условий синтезу грозит опасность искусственности, надуманности и пустого терминологического дублирования.

Чтобы определить, соответствуют ли теории отношений, установки и деятельности этому методологическому требованию, нужно сопоставить их друг с другом. Однако лучшим способом такого методологического сопоставления будет не сравнение теорий попарно, а «измерение» их с помощью одной общей меры.

Такую меру не приходится искусственно изобретать, она существует.

Чтобы обнаружить ее, достаточно вспомнить, что каждая из разбираемых теорий создавалась и оформлялась в постоянном противопоставлении классической буржуазной психологии (Это словосочетание «классическая буржуазная психология» не используется Леонтьевым, Узнадзе и Мясищевым.

Они противопоставлялись«старой» психологии, а чаще — «буржуазной». Понятно, что последняя квалификация, во-первых, не точна (ничего специфически буржуазного в психологии XIX века не было), а во-вторых, носит чисто идеологический классовый характер.

Поэтому введение обобщенного наименования«классическая буржуазная психология» придавало более приличный, научный характер исторической полемике анализируемых теорий со старой психологией и, главное, являлось аллюзией на блестящую статью М.К. Мамардашвили, Э.Ю. Соловьева, B.C.

Швырева «Классика и современность- две эпохи в развитии буржуазной философии» [1972], где вводилось понятие «классической буржуазной философии». — Прим. 1998 г.). Эту последнюю, следовательно, можно признать такой общей мерой, общей точкой отсчета и подойти к сопоставлению теорий (и категорий) отношения, установки и деятельности через анализ сходств и различий в их критике и преодолении классической буржуазной психологии.

Теория отношений В.Н. Мясищева

Начнем с концепции В.Н. Мясищева. Исходный пункт противопоставления теории отношений классической психологии состоит в принципиально различном понимании общих задач психологии как науки. Академизму классики В.Н.

Мясищев противопоставил практическую направленность новой психологии: научно-психологический интерес к человеку должен определяться практическими задачами «воспитательно-образовательной работы» с личностью, ее лечения и т. д. (Мясищев, 1960).

Вполне понятно, что такой подход сразу же потребовал радикального преобразования общей онтологической картины психологической науки. Традиционная психология изучала, по словам В.Н. Мясищева (1960, с. 82), «субъекта в себе».

Образ же человека, лежащий в основе психологии отношений, — это не рефлектирующий одиночка, а человек трудящийся, человек, живущий среди других людей.

В рамках общей картины действительности наука должна выделить свой предмет, то есть ответить на вопрос «о чем она?» В противоположность традиционной психологии, которая объявляла своим предметом психику, В.Н. Мясищев определял свою теорию как «учение о конкретной личности»(там же, с. 71).

Осуществить конкретное исследование всего предмета науки «целиком» невозможно, поэтому необходимо выделить в нем такую доступную непосредственному эмпирическому исследованию «часть», изучение которой вело бы к познанию всего предмета. Эта «часть» в плане метода предстает как «единица анализам, а в онтологическом плане — как центральный предмет исследований.

Если общим предметом психологической науки перестает быть психика как самостоятельная сущность и им становится «конкретная личность», то центральным предметом психологических исследований и, соответственно, «единицей анализа» перестает быть «абстрактный психический процесс» (там же, с. 34) и становится отношение личности.

В концепции В.Н. Мясищева необходимо различать широкий и узкий смысл понятия отношения. На первых шагах теоретического конструирования для В.Н.

Мясищева было важно подчеркнуть понимание отношения именно как «единицы» личности, то есть подчеркнуть, что отношение — это в первую очередь чье-то отношение, хотя, разумеется, оно всегда остается отношением к чему-то. Это понятие отношения в широком смысле — как отношение личности к действительности вообще (там же, с. 110, 146).

На следующем (логическом, а не хронологическом) этапе формирования понятия отношения оно специфицируется под влиянием знаменитого тезиса Маркса о том, что «сущность человека не есть абстракт, присущий отдельному индивиду. В своей действительности она есть совокупность всех общественных отношений» (Маркс, т. 3, с. 3).

Хотя на уровне методологической рефлексии В.Н. Мясищев нередко соблазнялся предельно широким, неспецифическим для психологии понятием отношения, включая в него все — «от обмена веществ до идейного общения» (Мясищев, 1960, с.

212), на уровне конкретно-научной проработки категории отношения ее доминантой становился смысл, заданный формулой Маркса.

А именно: если задача состоит в психологическом изучении сущности человека, исследование должно поставить во главу угла не всякое его отношение к действительности, а особое, специфически человеческое «общественное отношение», то есть отношение к другому человеку, к людям, к различным их группам и общностям.

Эти отношения признаются теорией В.Н. Мясищева исходными и формообразующими для всех других отношений: «Общественные отношения формируют все иные его отношения с внешней действительностью» (там же, с. 69). А раз так, то и в познавательной плоскости они должны быть признаны центральными; «…Изучение человека в его отношениях представляет изучение человека прежде всего (выделено нами. — Ф.В.) в его связях с людьми, то есть преодоление той «робинзонады», которую разоблачили основоположники марксизма», — так заканчивает В.Н. Мясищев (там же, с. 230) одну из своих программных статей.

Итак, академизму классической психологии В.Н.

Мясищев противопоставил практическую направленность науки, исходному онтологическому представлению этой психологии о «субъекте в себе» — представление о реальной социальной жизни человека, предмету старой психологии (психике) и «единице анализа этого предмета» (абстрактному психическому процессу) — новый предмет и новую «единицу» (конкретную личность и ее отношение к действительности). Причем главным смыслом, доминантой категории отношения и центральным предметом исследований следует считать отношение человека к человеку.

Источник: http://indbooks.in/mirror2.ru/?p=84623

Book for ucheba
Добавить комментарий