5. Онтология и методология теории Н.А. Бернштейна

Книга: Методологический анализ в психологии

5. Онтология и методология теории Н.А. Бернштейна
значимости всех действий организма вообще» (Бернштейн, 1966, с. 302).

4. Еще раз о методе теории условных рефлексов

Такое неуместное расположение этого раздела объясняется тем, что только теперь, обретя в концепции Н.А. Бернштейна необходимые теоретические средства, мы можем достаточно полно понять каждый момент методической процедуры образования УР и ту роль, которую играет экспериментальный метод И.П. Павлова в его концепции.

Основная функция экспериментального метода в структуре научной концепции состоит в приведении реального объекта исследования в соответствие с основным идеальным объектом данной концепции.

Реальный объект специальными процедурами и всяческими методическими ухищрениями как бы вталкивается в форму идеального объекта, там же, где это не удается, выступающие детали отсекаются либо технически, либо теоретически: их считают артефактами.

В случае павловской концепции реальным объектом исследования можно считать поведение животного, а основным идеальным объектом теории, как мы видели, понятие рефлекса.

Если экспериментальный метод должен в материале реального объекта исследования воплотить идеальный объект теории, это означает в данном случае, что поведение животного должно быть организовано в экспериментальной ситуации таким образом, чтобы обеспечить основные абстракции, которые конституируют понятие рефлекса, — абстракцию простого движения и абстракцию простого восприятия. Как это делалось?

Предположим, что изложенная выше схема «сложного движения» (см. схему 1) является совершенно адекватным отражением объективной реальности.

Что нужно для того, чтобы привести это сложное движение в соответствие с абстракцией простого движения, то есть такого, где центральный импульс однозначно связан с результирующим эффектом? Иначе говоря, что нужно, чтобы «смоделировать» в эксперименте «простое движение»? Для этого необходимо согласно схеме «сложного движения» (см. с. 82) сделать константными величинами:

(а) наличную длину мышц;

(б) инерцию тела;

(в) внешние силы.

Кроме того, необходим еще один пункт (г) — обеспечить независимость реального движения от влияний «предметной ситуации».

Задачи (а) и (б) в павловских опытах решались лишением животного возможности двигаться: собака зажималась в привязной станок. Требование (в) обеспечивается при этом автоматически.

Наконец, последняя эадача — достижение независимости реакции от предметкой среды — решалась тем, что в качестве «зависимой переменной» в классических опытах павловской школы было выбрано слюноотделение, то есть реакция, которая может осуществляться безо всякого взаимодействия с предметной средой.

Заметим, что выбор в качестве непосредственного объекта экспериментального наблюдения одних только слюнных реакций позволял кроме последней задачи еще раз продублировать и решение задач (а), (б) и (в), поскольку все эти механические величины для слюноотделения практически несущественны.

Такое дублирование не было, однако, бессмысленной перестраховкой: животное нужно было обездвижить не только ради материализации абстракции простого движения, но и для попытки экспериментального воплощения абстракции простого восприятия[48].

Воплотить эту абстракцию — такова была вторая необходимая задача экспериментального метода, стремившегося превратить реальный объект исследования (поведение) в идеальный объект (рефлекс).

Восприятие, неотъемлемый «функциональный орган» (Зинченко, 1997; Зинченко, Гордеева, 1982) всякого процесса, заслуживающего имени «поведение», является (сейчас для психологов это кажется чуть ли не очевидным) активным процессом построения образа.

Этому активному процессу в павловских опытах противостояла в качестве формы, к которой его нужно было привести, абстракция простого восприятия, описанная выше. Как ее» пытались обеспечить в эксперименте? Главный путь, по которому пошли исследователи, строился по такой приблизительно логике.

Каждый раздражитель однозначно вызывает соответствующее событие в больших полушариях — возникновение очага возбуждения. В свою очередь эти очаги по законам функционирования мозговой ткани вызывают процессы иррадиации, индукции и т. д.

Нам нужно исследовать эти процессы в чистом виде, как исходящие из двух контролируемых точек, соответствующих сигнальному и безусловному раздражителям, не допустив никаких дополнительных посторонних влияний на них из других источников.

Этого можно достичь, если исключить из экспериментального поля все возможные стимулы, кроме тех, которыми управляет экспериментатор.

Для этого необходимо, во-первых, устранить по возможности все движения животного, которые сами являются проприоцептивными раздражителями, да вдобавок воздействием на предметы в экспериментальном помещении могут создать неучтенные экспериментатором раздражители, а во-вторых, сконструировать искусственные «химически чистые» раздражители, оградив экспериментальные стимулы от всякого рода шумовых и фоновых примесей (Бернштейн, 1966, с. 332). И вот для решения этой задачи строится специальное сооружение, со всякого рода звуко- и светоизоляцией, романтически названное «Башня молчания». Столько было вложено трудов, но на поверку оказалось, что животное хотя и живет в мире реальном, но реальность эта совершенно не совпадает с тем, как она видится натуралистическому, физикалистскому мышлению: то, что экспериментаторы считали чистым, нейтральным фоном, почти полным отсутствием раздражителей, явилось для подопытных собак сильнейшим раздражителем. Тишина «Башни молчания» была оглушительной.

Тем не менее при всех издержках и накладках можно утверждать, что свою миссию метод формирования условных рефлексов выполнил: поведение животного было Уложено в прокрустово ложе понятия рефлекса, что и Дало возможность обширнейших экспериментальных исследований закономерностей обусловливания. С научной точки зрения все было сделано почти безупречно.

С методологической же проблема состояла в том, насколько правомерны переносы этих закономерностей «идеального объекта» (рефлекса) на целостный реальный объект (поведение). Игнорирование этой проблемы привело к тому, что теорией условных рефлексов воспользовались в свое время для идеологических гонений на психологию.

Впрочем, эта тема выходит за пределы наших исследовательских задач.

5. Онтология и методология теории Н.А. Бернштейна

Основное

Источник: https://litvek.com/br/151799?p=22

5. Онтологія і методологія теорії Н.А. Бернштейна

5. Онтология и методология теории Н.А. Бернштейна

Основний зміст онтологічної картини концепції Н.А. Бернштейна зафіксовано в самій її назві — «фізіологія активності». Якщо дійові особи, на перший погляд, залишилися тут колишніми (Н.А. Бернштейн так само, як і І.П.

Павлов, розглядає схему «організм-середовище»), то зміст ролей радикально змінилося: поняттю організму і його основному відношенню до середовища даються абсолютно нові інтерпретації.

У той час як традиційна фізіологія, займаючись поведінкою, обмежувалася, по суті, розглядом окремих пристосувальних актів, в теорії Н.А.

Бернштейна горизонт фізіологічного умогляду розширюється до аналізу життя особини. Для цього треба було в першу чергу переглянути склалося поняття організму, трактувати його як реактивно-врівноважується систему.

У концепції Н.А. Бернштейна організм розглядається як організація, що характеризується двома головними властивостями.

По-перше, це організація, яка зберігає свою системну тотожність сама з собою, незважаючи на безперервний потік як енергії, так і речовини, субстрату, що проходять через неї.

Незважаючи на те, що жоден індивідуальний атом в організмі не затримується в складі його клітин, організм залишається сьогодні тим же, чим був вчора, і його життєдіяльність обумовлюється всій його попереднім життям.

По-друге, — розвиває біологічну діалектику Н.А. Бернштейн, — організм на всіх щаблях і етапах свого існування безперервно та направлено змінюється.

Ця спрямованість онтогенетической еволюції незаперечно доводиться хоча б тим, що тисячі представників одного тваринного або рослинного виду розвивається в особин, однакових за своїм основним або визначальним ознаками, незважаючи на іноді вельми різку неоднаковість зовнішніх умов життя у різних індивідів.

Що стосується ембріогенезу, то, починаючи вже зі стадії заплідненого яйця, організм має закодованої моделлю майбутнього свого розвитку, оформлення та закодованої ж програмою послідовних ступенів цього розвитку.

Саме ж важливе, на думку Бернштейна, полягає навіть не в цій «запрограмованості», а в тому динамічному початку (зрештою, ймовірно теж якось закодованому і володіє своїм речовим субстратом-носієм в клітці), яке створює у особини активне антіентропійний, долає прагнення до реалізації цієї кодованої моделі (Бернштейн, 1963, с. 313).

Які слідства тягне за собою це зміна поняття організму для онтологічної картини концепції? Ясно, що зазначена вище тотожність результатів морфогенетичного розвитку на тлі мінливих умов говорить про те, що організм активно долає можливі і неминучі зовнішні перешкоди на шляху програми свого морфогенезу.

Експериментальні факти пошкоджень і часткових ампутацій (наприклад, кінцівок) в ембріогенезі, ампутацій, які не заважають цим органам розвиватися в повноцінну кінцівку; факти анатомічних, а ще більш функціональних регенераций; клінічний матеріал — всі ці дані говорять про те, що організм активно бореться за своє виживання, розвиток і розмноження.

Процес життя — це не урівноваження з навколишнім середовищем, як вважав І.П. Павлов. Таке урівноваження прирекло б кожну особину на повну залежність від середовища і її змін, в результаті чого про програмне морфогенезе з утриманням стійких ознак виду не можна було б і думати.

Процес життя — це подолання середовища, спрямоване при цьому не на збереження статусу або гомеостазу, а на рух у напрямку родової програми розвитку і самозабезпечення (Бернштейн, 1963, с. 314).

Такому спільного погляду на життя особини, на ставлення «організм-середовище», найважливіше в онтології біологічних дисциплін, повністю відповідає відбулася в концепції Н.А. Бернштейна зміна уявлень про окремий акті поведінки, розглянута вище.

Він істотно визначається середовищем, але ніколи повністю не детермінований нею. Активність — ця найважливіша риса живих систем (Бернштейн, 1966, с. 188) — на рівні окремих поведінкових актів проявляється в їх цілеспрямованості. Якщо поняття мети в концепції І. П.

Павлова, як ми бачили, в кращому випадку допускалося лише в дослідницьку «кухню» як евристичний пізнавальний прийом, то у фізіології активності Н.А. Бернштейна це поняття онтологізіруется.

Без нього факти складного поведінки тварини, факти координації та управління власними рухами попросту нез'ясовні.

Виявлення і дослідження «складності руху» у своєму методологічному звучанні стало відкриттям предметного характеру руху. Тривіальний, але від цього не стає несуттєвим факт активної взаємодії живої істоти з речами зовнішнього світу абсолютно не враховувався павловськой фізіологією .

Вона бачила, з одного боку, рух (зводиться до реакції), з іншого — предмет (зводиться найчастіше до подразника, умовному або безумовному), але не бачила живого предметного руху, тобто руху, по-перше, задовольняє певну життєво важливу потреба організму, а значить, в певних своїх параметрах жорстко заданого цією потребою, і, по-друге, що розгортається в предметному світі і вимушеного тому, щоб бути успішним, відповідати за своїм складом об'єктивними властивостями цього світу.

Складна будова тіла вищої тварини, з одного боку, і рухливе різноманіття об'єктивних обставин, з іншого, роблять всяку поведінкову ситуацію практично унікальною, так що навіть самий багатий репертуар вроджених реакцій в принципі не міг би забезпечити кожну з ситуацій адекватним рухом. Рух має бути всякий раз заново побудовано.

Потрібно було докорінно змінити уявлення про організм і спосіб його життя, як це зробив Н.А. Бернштейн, щоб поставити в конкретно-науковій площині проблему побудови рухів. Її рішення з логічною необхідністю зажадало перебудови концептуального апарату фізіологічної науки в тій його частині, яка була призначена для вивчення поведінки.

Сюди відноситься перехід від схеми рефлекторної дуги до схеми рефлекторного кільця, розвиток уявлень про корекції рухів за допомогою пропріорецепторікі (у широкому сенсі), що означало відкриття найважливішої контрольно-коректувальною функції аферентації поряд з відкритою І.П. Павловим сигнально-пусковий її функцією.

Нарешті, в апарат поведінкових дисциплін був введений раніше вважався крамольним комплекс понять: мета, завдання, «модель потрібного майбутнього».

Ці поняття, фіксуючи найважливіший механізм реалізації складної поведінки, з'явилися в той же час конкретним втіленням загальної ідеї активності — активного, діяльного, що долає відносини організму до середовища, — що прийшла на зміну уявленням про це відношенні як про зрівноважуванні.

***

Настільки значний прогрес у теоретичних уявленнях був можливий лише при оволодінні новими, більш потужними методологічними засобами. У цій методологічної площині концепцією Н.А. Бернштейна був зроблений крок не менший, ніж у площині конкретно-науковою. В науках про поведінку це був крок від методології натуралістичної до методології діяльнісної-орієнтованої.

Центральна для методології науки проблема детермінізму була у фізіології активності вирішена парадоксальним для класичного фізіологічного натуралізму чином: не стільки закони функціонування мозкової тканини визначають поведінку тварини , тобто його реальне життя, скільки саме це життя, діяльну рішення життєвих завдань визначає функціонування мозку, а в еволюційних масштабах і його будову.

https://www.youtube.com/watch?v=fde-FuInL1A

Можна сказати, що Н.А. Бернштейн відкрив для конкретно- наукового фізіологічного дослідження поведінкову реальність, зумівши описати його одиницю — «живе рух».

Вхідний до складу живого руху механізм «сенсорних корекцій» робить його рухом «розумним», «зрячим», поетично висловлюючись — «виконаним очей», а психологічно — осмисленим, зсередини просвітленим відображенням предметної реальності.

Але само це відображення, цей «розум» живого руху зовсім не самостійна, окрема від власне руху інстанція, а «функціональний орган» (див. Зінченко, 1997; Зінченко, Гордєєва, 1982), поза і крім самого руху не працюючий.

Все це відомі та житейському самоспостереженню речі: так нога, намацуючи в темряві стежку, одночасно і виконує черговий крок, і вивчає предметну реальність, і гнучко перебудовує свій рух у відповідності з цією реальністю. Втім, те, що для життєвого свідомості просто, то нерідко надзвичайно складно для точної наукової фіксації.

Це, так абсолютно влаштоване у вищих тварин, зовнішня поведінка, в павловськой теорії, незважаючи на її претензії пояснити фундаментальні закони поведінки, по суті виганялося з фізіологічної науки.

Реальна поведінка (як дію, так і сприйняття) низводило в павловськой системі до ролі джерела інформації для мозку тварини і індикатора гіпотетичних мозкових процесів (індукції, іррадіації, замикання і т.п., що Б.Ф.

Скіннер отруйно, але точно назвав «концептуальної нервовою системою») для дослідника.

Нічого цікавого від дослідження будови самої поведінки не ждали, весь інтерес був спрямований вглиб, за черепну коробку, яка містить, як думалося, в собі всі таємниці і закони поведінки тварини і людини.

Гносеологічна, лабораторна редукція поведінки до ролі джерела інформації мимоволі онтологизировать, так що основною життєвою завданням тваринного вважалися не дії, а орієнтування в середовищі, отримання своєчасної інформації про що з'явилися раздражителях. (Так і те сказати, якщо весь репертуар вроджених реакцій завжди в розпорядженні тваринного, головне — своєчасна інформація, точна орієнтування, а вже за правильним наказом і його точним виконанням справа не стане.)

Ця «інформаційно-орієнтовна »парадигма, задана павловськой методологією, продовжувала реалізовуватися в працях його учнів і послідовників, в першу чергу в теорії П.К.

Анохіна, незважаючи на, здавалося б, радикальні перетворення, внесені цією теорією в павловські уявлення про поведінку, — поняття акцептора дії, принцип зворотного зв'язку та ін І все ж, незважаючи на безперечну продуктивність і на новітню для того часу кібернетично-інформаційну термінологію, ці теорії лише закріпили головний методологічний порок павловського навчання — нездатність науково побачити самостійну, повновагу реальність живих, предметних рухових актів, несвідомих ні до яких умовним сигналам, ні до якої інформаційної представленості в мозку.

Кібернетичного толку теорії поведінки при невиправданої експансії інформаційних абстракцій схильні до заміщення реальності інформацією про реальність, як у фізіологічному мисленні І.П.

Павлова реальна подія — подразник — легко заміщалося нервовим збудженням афферентной клітини, а реальний рух — збудженням клітини еферентної (згадаймо павловській тезу: «Остання інстанція руху в клітинах передніх рогів спинного мозку»).

Будь цей біологічний іллюзіонізм справедливий, для боксера було б байдуже, чи отримує він інформацію про удар або удар, для експериментального тварини — чи отримуються інформацію про їжу або саму їжу.

Зажерливий предтеча такої інформаційної теорії ваімодействія живої істоти зі світом, господар стамбульської харчевні вимагав від бідняка розплатитися за запах шашлику, але Ходжа Насреддін вказав йому на методологічну непослідовність , запропонувавши отримати плату не монетами, а дзвоном монет29.

Але, повертаючись до фізіології активності, можна запитати: хіба сам НА.

Бернштейн, особливо в останніх своїх роботах, не використав в якості ключової ідею зворотного зв'язку і не підійшов до інформаційно-кібернетичної методології? Використав і підійшов, але варто повністю погодитися з кваліфікацією А.Н. Леонтьєвим цієї переорієнтації поглядів Н.А.

Бернштейна як «відомого відступу від ранніх робіт, в яких розвивався принцип активності …» (Леонтьєв, 1972, с. 79).

Справа в тому, що уявлення про кільцевої регуляції «живого руху» за допомогою сенсорних корекцій, здійснюваних на різного рівня «сенсорних полях», хоча і містить в собі з формальнологіческіх точки зору одну з центральних ідей кібернетики — принцип зворотного зв'язку, але для дослідження поведінки набагато продуктивніше і багатше цієї ідеї і зведена до неї бути не може.

Поняття зворотного зв'язку у фізіології поведінки (реалізоване, зокрема, у концепції акцептора дії П. К. Анохіна) оперує поведінковими подіями як готовими, атомарними сутностями. Рух при цьому потрапляє в поле зору теорії тільки до його початку (у вигляді мети) і після його завершення (у вигляді результату).

Уявлення ж про сенсорні корекціях і сенсорних полях різних рівнів вхоплює руху тварини в його живому протіканні, в його динамічному побудові, яке зовсім не є сумою атомарних проб виконання даного руху. Не випадково головна праця Н.А. Бернштейна так і названий «Про побудову рухів».

Тому звести методологію «фізіології активності» до ідеї зворотного зв'язку — значить пройти повз самого цікавого, творчого, глибокого і перспективного в ній.

 Отже, на рівні вже філософської, а не власне методологічної рефлексії теорія умовних рефлексів репрезентує філософію натуралістичного іллюзіонізма.

 Фізіологія активності, мисляча поведінковий акт як живий орган зустрічі з реальністю, функціонування якого зсередини просвітлено перцептивним відображенням цієї реальності, а сама ця перцепція опосередкована реальним предметним рухом, — це теорія, яка втілює зовсім іншу філософію — філософію енер-гійного реалізму.

Источник: http://weblib.pp.ua/ontologiya-metodologiya-teorii-25143.html

Теория уровней построения движений Н. А. Бернштейна

5. Онтология и методология теории Н.А. Бернштейна
Теория уровней построения движений

Специально исследуя этот вопрос на очень обширном материале Н.А. Бернштейн обнаружил следующее.

В зависимости от того, какую информацию несут сигналы обратной связи: сообщают ли они о степени напряжения мышц, об относительном положении частей тела, о скорости или ускорении движения, рабочей точки, о ее пространственном положении, о предметном результате движения, афферентные сигналы приходят в разные чувствительные центры головного мозга и соответственно переключаются на моторные пути на разных уровнях. Причем под уровнями следует понимать буквально морфологические «слои» в ЦНС. Так были выделены уровни спинного и продолговатого мозга, уровень подкорковых центров, уровни коры.

Остановимся лишь на краткой характеристике каждого из уровней, выделенных Н.А. Бернштейном, и проиллюстрируем их на примерах.

Надо сказать, что каждый уровень имеет специфические, свойственные только ему моторные проявления; каждому уровню соответствует свой класс движений.

Уровень А — самый низкий и филогенетически самый древний. У человека он не имеет самостоятельного значения, зато заведует очень важным аспектом любого движения — тонусом мышц. Он участвует в организации любого движения совместно с другими уровнями.

Правда, есть немногочисленные движения, которые регулируются уровнем А самостоятельно: это непроизвольная дрожь, стук зубами от холода и страха, быстрые вибрато (7-8 гц) в фортепианной игре, дрожания пальца скрипача, удержание позы в полетной фазе прыжка и др.

На этот уровень поступают сигналы от мышечных проприорецепторов, которые сообщают о степени напряжения мышц, а также от органов равновесия.

Уровень B. Бернштейн называет его уровнем синергий. На этом уровне перерабатываются в основном сигналы от мышечно-суставных рецепторов, которые сообщают о взаимном положении и движении частей тела. Этот уровень, таким образом, оторван от внешнего пространства, но зато очень хорошо «осведомлен» о том, что делается «в пространстве тела».

Уровень B принимает большое участие в организации движений более высоких уровней, и там он берет на себя задачу внутренней координации сложных двигательных ансамблей. К собственным движениям этого уровня относятся такие, которые не требуют учета внешнего пространства: вольная гимнастика; потягивания, мимика и др.

Уровень C. Бернштейн называет его уровнем пространственного поля. На него поступают сигналы от зрения, слуха, осязания, т.е. вся информация о внешнем пространстве. Поэтому на нем строятся движения, приспособленные к пространственным свойствам объектов — к их форме, положению, длине, весу и пр.

Среди них все переместительные движения: ходьба, лазанье, бег, прыжки, различные акробатические движения; упражнения на гимнастических снарядах; движения рук пианиста или машинистки; баллистические движения — метание гранаты, броски мяча, игра в теннис и городки; движения прицеливания — игра на бильярде, наводка подзорной трубы, стрельба из винтовки; броски вратаря на мяч и др.

Уровень D назван уровнем предметных действий. Это корковый уровень, который заведует организацией действий с предметами. Он практически монопольно принадлежит человеку.

К нему относятся все орудийные действия, манипуляции с предметами и др.

Примерами могут служить движения жонглера, фехтовальщика; все бытовые движения: шнуровка ботинок, завязывание галстука, чистка картошки; работа гравера, хирурга, часовщика; управление автомобилем и т.п.

Характерная особенность движений этого уровня состоит в том, что они сообразуются с логикой предмета. Это уже не столько движения, сколько действия; в них совсем не фиксирован двигательный состав, или «узор» движения, а задан лишь конечный предметный результат.

Для этого уровня безразличен способ выполнения действия, набор двигательных операций. Так, именно средствами данного уровня Н. Паганини мог играть на одной струне, когда у него лопались остальные.

Более распространенный бытовой пример — разные способы открывания бутылки: вы можете прибегнуть к помощи штопора, ножа, выбить пробку ударом по дну, протолкнуть ее внутрь и т.п. Во всех случаях конкретные движения будут разные, но конечный результат действия — одинаковый.

И в этом смысле к работе уровня D очень подходит пословица: «Не мытьем, так катаньем».

Наконец, последний, самый высокий — уровень Е. Это уровень интеллектуальных двигательных актов, в первую очередь речевых движений, движений письма, а также движения символической, или кодированной, речи — жестов глухонемых, азбуки Морзе и др. Движения этого уровня определяются не предметным, а отвлеченным, вербальным смыслом.

Теперь сделаю два важных замечания относительно функционирования уровней.

Первое: в организации сложных движений участвуют, как правило, сразу несколько уровней — тот, на котором строится данное движение (он называется ведущим), и все нижележащие уровни.

К примеру, письмо — это сложное движение, в котором участвуют все пять уровней. Проследим их, двигаясь снизу вверх.

Уровень А обеспечивает прежде всего тонус руки и пальцев.

Уровень B придает движениям письма плавную округлость, обеспечивая скоропись.

Если переложить пишущую ручку в левую руку, то округлость и плавность движений исчезает: дело в том, что уровень B отличается фиксацией «штампов», которые выработались в результате тренировки и которые не переносятся на другие двигательные органы (интересно, что при потере плавности индивидуальные особенности почерка сохраняются и в левой руке, потому что они зависят от других, более высоких уровней). Так что этим способом можно вычленить вклад уровня B.

Далее, уровень C организует воспроизведение геометрической формы букв, ровное расположение строк на бумаге.

Уровень D обеспечивает правильное владение ручкой, наконец, уровень Е — смысловую сторону письма.

Развивая это положение о совместном функционировании уровней, Н.А. Бернштейн приходит к следующему важному правилу: в сознании человека представлены только те компоненты движения, которые строятся на ведущем уровне; работа нижележащих, или «фоновых», уровней, как правило, не осознается.

Когда субъект излагает на бумаге свои мысли, то он осознает смысл письма: ведущим уровнем, на котором строятся его графические движения, в этом случае является уровень Е. Что касается особенностей почерка, формы отдельных букв, прямолинейности строк и т.п., то все это в его сознании практически не присутствует

Второе замечание: формально одно и то же движение может строиться на разных ведущих уровнях.

Проиллюстрирую это следующим примером, заимствуя его у Н.А. Бернштейна. Возьмем круговое движение руки; оно может быть получено на уровне А: например, при фортепианном вибрато кисть руки и суставы пальцев описывают маленькие круговые траектории. Круговое движение можно построить и на уровне B, например включив его в качестве элемента в вольную гимнастику.

На уровне С будет строиться круговое движение при обведении контура заданного круга. На уровне предметного действия D круговое движение может возникнуть при завязывании узла.

Наконец, на уровне Е такое же движение организуется, например, при изображении лектором окружности на доске.

Лектор не заботится, как заботился бы учитель рисования, о том, чтобы окружность была метрически правильной, для него достаточно воспроизведения смысловой схемы.

А теперь возникает вопрос: чем же определяется факт построения движения на том или другом уровне? Ответом будет очень важный вывод Н.А. Бернштейна, который дан выше: ведущий уровень построения движения определяется смыслом, или задачей, движения.

Яркая иллюстрация этого положения содержится в исследовании А.Н. Леонтьева и А.В. Запорожца. Работая в годы Великой Отечественной войны над восстановлением движений руки раненых бойцов, авторы обнаружили следующий замечательный факт.

После периода лечебных упражнений с раненым проводилась проба для выяснения того, насколько функция руки восстановилась. Для этого ему давалась задача «поднять руку как можно выше».

Выполняя ее, он поднимал руку только до определенного предела — диапазон движений был сильно ограничен. Но задача менялась: больного просили «поднять руку до указанной отметки на стене» и оказывалось, что он в состоянии поднять руку на 10-15 см выше.

Наконец, снова менялась задача: предлагалось «снять шляпу с крючка» — и рука поднималась еще выше!

В чем здесь дело? Дело в том, что во всех перечисленных случаях движение строилось на разных уровнях: первое движение («как можно выше») — в координатах тела, т.е.

на уровне B; второе («до этой отметки») — на уровне C, т.е. в координатах внешнего пространства; наконец, третье («снимите шляпу») — на уровне D.

Проявлялась смена уровней в том, что движение приобретало новые характеристики, в частности осуществлялось со все большей амплитудой.

Источник: Гиппенрейтер Ю.Б. Введение в общую психологию

Источник: https://kaza.com.ua/a250202-teoriya-urovnej-postroeniya.html

Методологический анализ в психологии

5. Онтология и методология теории Н.А. Бернштейна

Основное содержание онтологической картины концепции Н.А. Бернштейна зафиксировано в самом ее названии — «физиология активности». Если действующие лица, на первый взгляд, остались здесь прежними (Н.А.

Бернштейн так же, как и И.П.

Павлов, рассматривает схему «организм-среда»), то содержание ролей радикально изменилось: понятию организма и его основному отношению к среде даются совершенно новые интерпретации.

В то время как традиционная физиология, занимаясь поведением, ограничивалась, по существу, рассмотрением отдельных приспособительных актов, в теории Н.А. Бернштейна горизонт физиологического умозрения расширяется до анализа жизни особи. Для этого потребовалось в первую очередь пересмотреть сложившееся понятие организма, трактовавшее его как реактивно-уравновешивающуюся систему.

В концепции Н.А. Бернштейна организм рассматривается как организация, характеризующаяся двумя главными свойствами.

Во-первых, это организация, сохраняющая свою системную тождественность сама с собой, несмотря на непрерывный поток как энергии, так и вещества, субстрата, проходящих через нее.

Несмотря на то, что ни один индивидуальный атом в организме не задерживается в составе его клеток, организм остается сегодня тем же, чем был вчера, и его жизнедеятельность обусловливается всей его предшествующей жизнью.

Во-вторых, — развивает биологическую диалектику Н.А. Бернштейн, — организм на всех ступенях и этапах своего существования непрерывно и направленно изменяется.

Эта направленность онтогенетической эволюции неоспоримо доказывается хотя бы тем, что тысяча представителей одного животного или растительного вида развивается в особей, одинаковых по своим основным или определяющим признакам, несмотря на иногда весьма резкую неодинаковость внешних условий жизни у разных индивидов.

Что касается эмбриогенеза, то, начиная уже со стадии оплодотворенного яйца, организм обладает закодированной моделью будущего своего развития, оформления и закодированной же программой последовательных ступеней этого развития.

Самое же важное, по мнению Бернштейна, состоит даже не в этой «запрограммированности», а в том динамическом начале (в конце концов, вероятно тоже как-то закодированном и обладающим своим вещественным субстратом-носителем в клетке), которое создает у особи активное антиэнтропийное, преодолевающее стремление к реализации этой кодированной модели (Бернштейн, 1963,с. 313).

Какие следствия влечет за собой это изменение понятия организма для онтологической картины концепции? Ясно, что отмеченная выше тождественность результатов морфогенетического развития на фоне изменчивых условий говорит о том, что организм активно преодолевает возможные и неизбежные внешние препятствия на пути программы своего морфогенеза.

Экспериментальные факты повреждений и частичных ампутаций (например, конечностей) в эмбриогенезе, ампутаций, не мешающих этим органам развиваться в полноценную конечность; факты анатомических, а еще более функциональных регенераций; клинический материал — все эти данные говорят о том, что организм активно борется за свое выживание, развитие и размножение.

Процесс жизни — это не уравновешивание с окружающей средой, как считал И.П. Павлов. Такое уравновешивание обрекло бы каждую особь на полную зависимость от среды и ее изменений, в результате чего о программном морфогенезе с удержанием стойких признаков вида нельзя было бы и думать.

Процесс жизни — это преодоление среды, направленное при этом не на сохранение статуса или гомеостаза, а на движение в направлении родовой программы развития и самообеспечения (Бернштейн, 1963, с. 314).

Такому общему взгляду на жизнь особи, на отношение «организм — среда», важнейшее в онтологии биологических дисциплин, полностью соответствует произошедшая в концепции Н.А. Бернштейна смена представлений об отдельном акте поведения, рассмотренная выше.

Он существенно определяется средой, но никогда полностью не детерминирован ею. Активность — эта важнейшая черта живых систем (Бернштейн, 1966, с. 188) — на уровне отдельных поведенческих актов проявляется в их целеустремленности. Если понятие цели в концепции И. П.

Павлова, как мы видели, в лучшем случае допускалось лишь в исследовательскую «кухню» как эвристический познавательный прием, то в физиологии активности Н.А. Бернштейна это понятие онтологизируется.

Без него факты сложного поведения животного, факты координации и управления собственными движениями попросту необъяснимы.

Обнаружение и исследование «сложности движения» в своем методологическом звучании явилось открытием предметного характера движения.

Тривиальный, но от этого не становящийся несущественным факт активного взаимодействия живого существа с вещами внешнего мира совершенно не учитывался павловской физиологией.

Она видела, с одной стороны, движение (сводимое к реакции), с другой — предмет (сводимый чаще всего к раздражителю, условному или безусловному), но не видела живого предметного движения, то есть движения, во-первых, удовлетворяющего некоторую жизненно важную потребность организма, а значит, в определенных своих параметрах жестко заданного этой потребностью, и, во-вторых, развертывающегося в предметном мире и вынужденного поэтому, чтобы быть успешным, соответствовать по своему составу объективным свойствам этого мира.

Сложное строение тела высшего животного, с одной стороны, и подвижное многообразие объективных обстоятельств, с другой, делают всякую поведенческую ситуацию практически уникальной, так что даже самый богатый репертуар врожденных реакций в принципе не мог бы обеспечить каждую из ситуаций адекватным движением. Движение должно быть всякий раз заново построено.

Нужно было коренным образом изменить представление об организме и способе его жизни, как это сделал Н.А. Бернштейн, чтобы поставить в конкретно-научной плоскости проблему построения движений. Ее решение с логической необходимостью потребовало перестройки концептуального аппарата физиологической науки в той его части, которая была предназначена для изучения поведения.

Сюда относится переход от схемы рефлекторной дуги к схеме рефлекторного кольца, развитие представлений о коррекции движений с помощью проприорецепторики (в широком смысле), что означало открытие важнейшей контрольно-корректировочной функции афферентации наряду с открытой И.П. Павловым сигнально-пусковой ее функцией.

Наконец, в аппарат поведенческих дисциплин был введен ранее считавшийся крамольным комплекс понятий: цель, задача, «модель потребного будущего».

Эти понятия, фиксируя важнейший механизм реализации сложного поведения, явились в то же время конкретным воплощением общей идеи активности — активного, деятельного, преодолевающего отношения организма к среде, — пришедшей на смену представлениям об этом отношении как об уравновешивании.

Столь значительный прогресс в теоретических представлениях был возможен лишь при овладении новыми, более мощными методологическими средствами. В этой методологической плоскости концепцией Н.А. Бернштейна был сделан шаг не меньший, чем в плоскости конкретно-научной. В науках о поведении это был шаг от методологии натуралистической к методологии деятельностно-ориентированной.

Центральная для методологии науки проблема детерминизма была в физиологии активности решена парадоксальным для классического физиологического натурализма образом: не столько законы функционирования мозговой ткани определяют поведение животного, то есть его реальную жизнь, сколько сама эта жизнь, деятельное решение жизненных задач определяет функционирование мозга, а в эволюционных масштабах и его строение.

Можно сказать, что Н.А. Бернштейн открыл для конкретно-научного физиологического исследования поведенческую реальность, сумев описать его единицу — «живое движение».

Входящий в состав живого движения механизм «сенсорных коррекций» делает его движением «умным», «зрячим», поэтически выражаясь — «исполненным очей», а психологически — осмысленным, изнутри просветленным отражением предметной реальности.

Но само это отражение, этот «ум» живого движения вовсе не самостоятельная, отдельная от собственно движения инстанция, а «функциональный орган» (см. Зинченко, 1997; Зинченко, Гордеева, 1982), вне и помимо самого движения не работающий.

Все это известные и житейскому самонаблюдению вещи: так нога, нащупывая в темноте тропинку, одновременно и исполняет очередной шаг, и изучает предметную реальность, и гибко перестраивает свое движение в соответствии с этой реальностью. Впрочем, то, что для житейского сознания просто, то нередко чрезвычайно сложно для точной научной фиксации.

Это, так совершенно устроенное у высших животных, внешнее поведение, в павловской теории, несмотря на ее претензии объяснить фундаментальные законы поведения, по существу изгонялось из физиологической науки.

Реальное поведение (как действие, так и восприятие) низводилось в павловской системе до роли источника информации для мозга животного и индикатора гипотетических мозговых процессов (индукции, иррадиации, замыкания и т. п., что Б.Ф.

Скиннер ядовито, но точно назвал «концептуальной нервной системой») для исследователя.

Ничего интересного от исследования строения самого поведения не ждали, весь интерес был направлен вглубь, за черепную коробку, содержащую, как думалось, в себе все тайны и законы поведения животного и человека.

Гносеологическая, лабораторная редукция поведения до роли источника информации невольно онтологизировалась, так что основной жизненной задачей животного считались не действия, а ориентирование в среде, получение своевременной информации о появившихся раздражителях. (Да и то сказать, если весь репертуар врожденных реакций всегда в распоряжении животного, главное — своевременная информация, точная ориентировка, а уж за правильным приказом и его точным исполнением дело не станет.)

Эта «информационно-ориентировочная» парадигма, заданная павловской методологией, продолжала реализовываться в трудах его учеников и последователей, в первую очередь в теории П.К. Анохина, несмотря на, казалось бы, радикальные преобразования, внесенные этой теорией в павловские представления о поведении, — понятие акцептора действия, принцип обратной связи и пр.

И все же, несмотря на бесспорную продуктивность и на новейшую для того времени кибернетически-информационную терминологию, эти теории лишь закрепили главный методологический порок павловского учения — неспособность научно увидеть самостоятельную, полновесную реальность живых, предметных двигательных актов, несводимых ни к каким условным сигналам, ни к какой информационной представленности в мозгу.

Кибернетического толка теории поведения при неоправданной экспансии информационных абстракций склонны к замещению реальности информацией о реальности, как в физиологическом мышлении И.П.

Павлова реальное событие — раздражитель — легко замещалось нервным возбуждением афферентной клетки, а реальное движение — возбуждением клетки эфферентной (вспомним павловский тезис: «Последняя инстанция движения в клетках передних рогов спинного мозга»).

Будь этот биологический иллюзионизм справедлив, для боксера было бы безразлично, получает ли он информацию об ударе или удар, для экспериментального животного — получает ли оно информацию о пище или саму пищу.

Корыстолюбивый предтеча такой информационной теории взаимодействия живого существа с миром, хозяин стамбульской харчевни требовал от бедняка расплатиться за запах шашлыка, но Ходжа Насреддин указал ему на методологическую непоследовательность, предложив получить плату не монетами, а звоном монет49.

49 С тревогой приходится констатировать, что информационно-кибернетический иллюзионизм благодаря современным электронным средствам получил возможность технически совершенного воплощения в разного рода устройствах, создающих виртуальную реальность.

Как и всякое изобретение, это имеет множество замечательных приложений, но и несет в себе страшную угрозу наркотизации. Духовный смысл всякого наркотика, как утверждал П.А. Флоренский, — бегство от реальности.

Но куда? В псевдореальность, которая тем сильнее пленяет, чем более притворяется подлинной.

Но, возвращаясь к физиологии активности, можно спросить: разве сам НА.

Бернштейн, особенно в последних своих работах, не использовал в качестве ключевой идею обратной связи и не подошел к информационно-кибернетической методологии? Использовал и подошел, но стоит полностью согласиться с квалификацией А.Н. Леонтьевым этой переориентации взглядов Н.А.

Бернштейна как «известного отступления от ранних работ, в которых развивался принцип активности…» (Леонтьев, 1972, с. 79).

Дело в том, что представление о кольцевой регуляции «живого движения» с помощью сенсорных коррекций, осуществляемых на разного уровня «сенсорных полях», хотя и содержит в себе с формально-логической точки зрения одну из центральных идей кибернетики — принцип обратной связи, но для исследования поведения намного продуктивнее и богаче этой идеи и сведена к ней быть не может.

Понятие обратной связи в физиологии поведения (реализованное, в частности, в концепции акцептора действия П.К. Анохина) оперирует поведенческими событиями как готовыми, атомарными сущностями. Движение при этом попадает в поле зрения теории только до его начала (в виде цели) и после его завершения (в виде результата).

Представление же о сенсорных коррекциях и сенсорных полях разных уровней ухватывает движения животного в его живом протекании, в его динамическом построении, которое вовсе не является суммой атомарных проб исполнения данного движения. Не случайно главный труд Н.А. Бернштейна так и назван «О построении движений».

Поэтому свести методологию «физиологии активности» к идее обратной связи — значит пройти мимо самого интересного, творческого, глубокого и перспективного в ней.

Психология bookap

Итак, на уровне уже философской, а не собственно методологической рефлексии теория условных рефлексов репрезентирует философию натуралистического иллюзионизма.

Физиология активности, мыслящая поведенческий акт как живой орган встречи с реальностью, функционирование которого изнутри просветлено перцептивным отражением этой реальности, а сама эта перцепция опосредована реальным предметным движением, — это теория, которая воплощает совсем другую философию — философию энергийного реализма.

Источник: https://bookap.info/genpsy/vasilyuk_metodologicheskiy_analiz_v_psihologii/gl20.shtm

Читать онлайн Методологический анализ в психологии страница 17. Большая и бесплатная библиотека

5. Онтология и методология теории Н.А. Бернштейна

Схема 2. Схема рефлекторного кольца (Верштейн, 1947, с. 30)

В связи с введением таких представлений произошел коренной пересмотр статуса рефлекса в поведении животного.

Рефлексы перестали казаться атомами, из соединения которых складываются сложные поведенческие акты.

«Рефлекс — не элемент действия, а элементарное действие, занимающее то или другое место в ранговом порядке сложности и значимости всех действий организма вообще» (Бернштейн, 1966, с. 302).

4. Еще раз о методе теории условных рефлексов

Такое неуместное расположение этого раздела объясняется тем, что только теперь, обретя в концепции Н.А. Бернштейна необходимые теоретические средства, мы можем достаточно полно понять каждый момент методической процедуры образования УР и ту роль, которую играет экспериментальный метод И.П. Павлова в его концепции.

Основная функция экспериментального метода в структуре научной концепции состоит в приведении реального объекта исследования в соответствие с основным идеальным объектом данной концепции.

Реальный объект специальными процедурами и всяческими методическими ухищрениями как бы вталкивается в форму идеального объекта, там же, где это не удается, выступающие детали отсекаются либо технически, либо теоретически: их считают артефактами.

В случае павловской концепции реальным объектом исследования можно считать поведение животного, а основным идеальным объектом теории, как мы видели, понятие рефлекса.

Если экспериментальный метод должен в материале реального объекта исследования воплотить идеальный объект теории, это означает в данном случае, что поведение животного должно быть организовано в экспериментальной ситуации таким образом, чтобы обеспечить основные абстракции, которые конституируют понятие рефлекса, — абстракцию простого движения и абстракцию простого восприятия. Как это делалось?

Предположим, что изложенная выше схема «сложного движения» (см. схему 1) является совершенно адекватным отражением объективной реальности.

Что нужно для того, чтобы привести это сложное движение в соответствие с абстракцией простого движения, то есть такого, где центральный импульс однозначно связан с результирующим эффектом? Иначе говоря, что нужно, чтобы «смоделировать» в эксперименте «простое движение»? Для этого необходимо согласно схеме «сложного движения» (см. с. 82) сделать константными величинами:

(а) наличную длину мышц;

(б) инерцию тела;

(в) внешние силы.

Кроме того, необходим еще один пункт (г) — обеспечить независимость реального движения от влияний «предметной ситуации».

Задачи (а) и (б) в павловских опытах решались лишением животного возможности двигаться: собака зажималась в привязной станок. Требование (в) обеспечивается при этом автоматически.

Наконец, последняя эадача — достижение независимости реакции от предметкой среды — решалась тем, что в качестве «зависимой переменной» в классических опытах павловской школы было выбрано слюноотделение, то есть реакция, которая может осуществляться безо всякого взаимодействия с предметной средой.

Заметим, что выбор в качестве непосредственного объекта экспериментального наблюдения одних только слюнных реакций позволял кроме последней задачи еще раз продублировать и решение задач (а), (б) и (в), поскольку все эти механические величины для слюноотделения практически несущественны.

Такое дублирование не было, однако, бессмысленной перестраховкой: животное нужно было обездвижить не только ради материализации абстракции простого движения, но и для попытки экспериментального воплощения абстракции простого восприятия.

Воплотить эту абстракцию — такова была вторая необходимая задача экспериментального метода, стремившегося превратить реальный объект исследования (поведение) в идеальный объект (рефлекс).

Восприятие, неотъемлемый «функциональный орган» (Зинченко, 1997; Зинченко, Гордеева, 1982) всякого процесса, заслуживающего имени «поведение», является (сейчас для психологов это кажется чуть ли не очевидным) активным процессом построения образа.

Этому активному процессу в павловских опытах противостояла в качестве формы, к которой его нужно было привести, абстракция простого восприятия, описанная выше. Как ее» пытались обеспечить в эксперименте? Главный путь, по которому пошли исследователи, строился по такой приблизительно логике.

Каждый раздражитель однозначно вызывает соответствующее событие в больших полушариях — возникновение очага возбуждения. В свою очередь эти очаги по законам функционирования мозговой ткани вызывают процессы иррадиации, индукции и т. д.

Нам нужно исследовать эти процессы в чистом виде, как исходящие из двух контролируемых точек, соответствующих сигнальному и безусловному раздражителям, не допустив никаких дополнительных посторонних влияний на них из других источников.

Этого можно достичь, если исключить из экспериментального поля все возможные стимулы, кроме тех, которыми управляет экспериментатор.

Для этого необходимо, во-первых, устранить по возможности все движения животного, которые сами являются проприоцептивными раздражителями, да вдобавок воздействием на предметы в экспериментальном помещении могут создать неучтенные экспериментатором раздражители, а во-вторых, сконструировать искусственные «химически чистые» раздражители, оградив экспериментальные стимулы от всякого рода шумовых и фоновых примесей (Бернштейн, 1966, с. 332). И вот для решения этой задачи строится специальное сооружение, со всякого рода звуко- и светоизоляцией, романтически названное «Башня молчания». Столько было вложено трудов, но на поверку оказалось, что животное хотя и живет в мире реальном, но реальность эта совершенно не совпадает с тем, как она видится натуралистическому, физикалистскому мышлению: то, что экспериментаторы считали чистым, нейтральным фоном, почти полным отсутствием раздражителей, явилось для подопытных собак сильнейшим раздражителем. Тишина «Башни молчания» была оглушительной.

Тем не менее при всех издержках и накладках можно утверждать, что свою миссию метод формирования условных рефлексов выполнил: поведение животного было Уложено в прокрустово ложе понятия рефлекса, что и Дало возможность обширнейших экспериментальных исследований закономерностей обусловливания. С научной точки зрения все было сделано почти безупречно.

С методологической же проблема состояла в том, насколько правомерны переносы этих закономерностей «идеального объекта» (рефлекса) на целостный реальный объект (поведение). Игнорирование этой проблемы привело к тому, что теорией условных рефлексов воспользовались в свое время для идеологических гонений на психологию.

Впрочем, эта тема выходит за пределы наших исследовательских задач.

5. Онтология и методология теории Н.А. Бернштейна

Основное содержание онтологической картины концепции Н.А. Бернштейна зафиксировано в самом ее названии — «физиология активности». Если действующие лица, на первый взгляд, остались здесь прежними (Н.А.

Бернштейн так же, как и И.П. Павлов, рассматривает схему «организм-среда»), то содержание ролей радикально изменилось: понятию организма и его основному отношению к среде даются совершенно новые интерпретации.

В то время как традиционная физиология, занимаясь поведением, ограничивалась, по существу, рассмотрением отдельных приспособительных актов, в теории Н.А. Бернштейна горизонт физиологического умозрения расширяется до анализа жизни особи. Для этого потребовалось в первую очередь пересмотреть сложившееся понятие организма, трактовавшее его как реактивно-уравновешивающуюся систему.

В концепции Н.А. Бернштейна организм рассматривается как организация, характеризующаяся двумя главными свойствами.

Во-первых, это организация, сохраняющая свою системную тождественность сама с собой, несмотря на непрерывный поток как энергии, так и вещества, субстрата, проходящих через нее.

Несмотря на то, что ни один индивидуальный атом в организме не задерживается в составе его клеток, организм остается сегодня тем же, чем был вчера, и его жизнедеятельность обусловливается всей его предшествующей жизнью.

Во-вторых, — развивает биологическую диалектику Н.А. Бернштейн, — организм на всех ступенях и этапах своего существования непрерывно и направленно изменяется.

Эта направленность онтогенетической эволюции неоспоримо доказывается хотя бы тем, что тысяча представителей одного животного или растительного вида развивается в особей, одинаковых по своим основным или определяющим признакам, несмотря на иногда весьма резкую неодинаковость внешних условий жизни у разных индивидов.

Что касается эмбриогенеза, то, начиная уже со стадии оплодотворенного яйца, организм обладает закодированной моделью будущего своего развития, оформления и закодированной же программой последовательных ступеней этого развития.

Самое же важное, по мнению Бернштейна, состоит даже не в этой «запрограммированности», а в том динамическом начале (в конце концов, вероятно тоже как-то закодированном и обладающим своим вещественным субстратом-носителем в клетке), которое создает у особи активное антиэнтропийное, преодолевающее стремление к реализации этой кодированной модели (Бернштейн, 1963,с. 313).

Источник: https://dom-knig.com/read_230861-17

Book for ucheba
Добавить комментарий