Глава 13. Красный террор

Большевики у власти. Первый год советской эпохи в Петрограде / Читать онлайн

Глава 13. Красный террор
sh: 1: –format=html: not found

Почти двадцать лет прошло с тех пор, как моя книга «Большевики приходят к власти», была впервые издана в Советском Союзе. Поэтому, пожалуй, будет нелишним вновь представиться. Корни моей семьи крепко сидят в России. Мой отец, Евгений Исаакович Рабинович, был ученым мирового уровня, педагогом, редактором и поэтом.

Родившийся в 1898 г. в Петербурге, в семье Исаака Моисеевича Рабиновича, юриста, и Зинаиды Моисеевны Вайнлуд, подающей надежды концертирующей пианистки, одной из последних учениц Антона Рубинштейна, он закончил прогрессивное Тенишевское училище и три года изучал химию в Санкт-Петербургском университете, прежде чем в конце лета 1918 г.

 — за две недели до начала «красного террора» — покинуть Россию и присоединиться к эмиграции. Таким образом, он был очевидцем и, в некоторых случаях, участником важнейших политических событий, описанных в этой книге.

(Много лет спустя, когда он уже был известным ученым, чьи достижения в науке и общественно-научной деятельности получили мировое признание, одним из предметов его особой гордости оставалась изобретенная им система подсчета на выборах в Учредительное собрание, которая позволила ему раньше других отрапортовать о результатах выборов по своему избирательному округу Петрограда.) Моя мать, Анна Дмитриевна Майерсон, уроженка Киева, была ведущей актрисой русской театральной труппы, выступавшей на сценах Европы в 1932 г., когда они с отцом поженились.

Мы с Виктором (моим братом-близнецом, которому посвящена эта книга) родились два года спустя, в августе 1934 г. К тому времени наша мать уже оставила сцену, а отец завершил докторскую диссертацию и приступил к пионерскому исследованию в области фотосинтеза.

Он занимал тогда исследовательскую позицию на химическом факультете Университетского колледжа в Лондоне. Везение, позволившее ему избежать «красного террора» и гитлеровского режима в Германии — он оставил научный пост в Геттингене в 1933 г. — продолжало сопутствовать ему и в 1938 г., когда над Европой сгустились военные тучи.

В тот год наша семья переехала в Америку, которая навсегда стала нашим домом. В Соединенных Штатах мы всегда или почти всегда были неотъемлемой частью живой, энергичной, многоликой и интеллектуально активной русской общины. Особенно это относится к моим юным годам.

В ту пору среди ближайших друзей нашей семьи были такие выдающиеся личности, представлявшие цвет русской интеллигенции за рубежом, как признанный основатель американской школы изучения истории России, гарвардский профессор Михаил Михайлович Карпович (член партии эсеров в 1917 г.

) и лидер меньшевиков, историк, известный собиратель архива российской социал-демократии Борис Иванович Николаевский. Эти ранние семейные ассоциации, без сомнения, помогают объяснить мой изначальный интерес к русской истории и культуре и, в особенности, к революционной эпохе в русской истории.

Первое серьезное исследование о русской революции я начал, учась в американской докторантуре, в 1963 г. Дело было на пике «холодной войны», когда глубоко укоренившаяся ненависть к коммунизму и Советскому Союзу еще более укрепила общепринятое мнение о том, что в октябре 1917 г.

естественное поступательное движение России к либеральной демократии западного образца было прервано блестяще осуществленным государственным переворотом, лишенным какой бы то ни было поддержки снизу.

Целью этого военного переворота, как считалось, было создание той самой ультра-авторитарной централизованной однопартийной политической системы, в которую быстро выродилась Советская власть.

Поэтому естественно, что чаще всего читатели моих работ задаются вопросом, как я сумел отойти от этой концепции и увидеть в событиях, кульминацией которых стало свержение прозападного Временного правительства и победа большевиков, подлинно народную революцию, движимую эгалитарными целями. Ответ очень прост.

Распространенный взгляд на русскую революцию и, особенно, на ее итог как на блестяще организованную узким кругом людей военную операцию, нацеленную на установление авторитарного, иерархического, исключительно большевистского режима, опровергался свидетельствами первичных источников — даже того узкого круга, который в ту пору был мне доступен: это, в первую очередь, газеты того времени, опубликованные документы и мемуары. Неслучайно, начиная с середины 1960-х годов, очень многие, если не большинство молодых западных историков, работавших не зависимо друг от друга над темами, связанными с революционной Россией, пришли к такому же общему выводу.

Эта книга — первое исследование (на каком бы то ни было языке), посвященное большевикам в первый год Советской власти в Петрограде и основанное, в значительной степени, на чрезвычайно показательных, часто поразительных, относительно недавно рассекреченных документах из прежде закрытых российских исторических архивов.

Один американский специалист по советской истории, прочитав рукопись моей книги, заметил, что, по сути, это история (причем во многом новая) рождения советской системы. Как и в прежних моих книгах, я использовал здесь в основном эмпирический подход.

Признавая неизбежную субъективность и неточность любых реконструкций прошлого, я, тем не менее, считаю, что сначала нужно попытаться воссоздать во всей возможной полноте фундаментальные исторические процессы и события, чтобы потом делать обоснованные выводы, с пользой применять к ним абстрактные теории и рассматривать в сравнительной перспективе. В своей работе я постарался отделить факты от спекуляций и четко обозначить последние.

Мне хотелось бы также добавить, что для зарубежных историков России XX века огромным достижением постсоветской эпохи, наряду с доступом к важнейшим архивным источникам, стала отмена искусственных барьеров, препятствовавших плодотворному общению с российскими коллегами и российской аудиторией вообще.

Результат — выразившийся в издании в России переводов бесчисленных работ зарубежных историков, а на Западе — русских историков, организации новаторских международных конференций по российской истории в России и других странах, ценных совместных проектах и публикациях и бесценной, взаимно полезной личной дружбе — бесконечно обогатил историю России как научную дисциплину. Однако, несомненно, одним из множества важных вопросов советской истории, в котором до сих пор нет полной ясности, является вопрос о происхождении коммунистической автократии. И если публикация издательством «АИРО-ХХ1» русского издания этой книги будет способствовать дальнейшему развитию идей но этому ключевому вопросу среди профессиональных историков и студентов в России, а также, возможно, особенно, среди рядовых русских читателей, стремящихся лучше понять непростое прошлое своей страны, это будет означать, что книга достигла своей главной цели.

Источник: https://bookriver.org/read.php?b=3450&p=144

Почему

Глава 13. Красный террор

Хотя и до 30 августа 1918 года пришедшие к власти большевики практиковали взятие заложников и казни своих политических противников, именно покушение на Ленина стало важной вехой в истории Великой русской революции.

Ленин был ранен после 18 часов 30 минут, а уже в 22 часа 40 минут председатель Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета Яков Михайлович Свердлов в официальном обращении, адресованном “Всем Советам рабочих, крестьянских, красноармейских депутатов, всем армиям, всем, всем, всем” провозгласил курс на массовый террор.

“На покушения, направленные против его вождей, рабочий класс ответит еще большим сплочением своих сил, ответит беспощадным массовым террором против всех врагов Революции”1 – говорилось в этом документе. Но еще не уточнялось, кто будет считаться таким врагом.

2 сентября 1918 года по предложению Свердлова, в чьих руках после ранения Ленина сосредоточилась вся полнота единоличной власти в стране, ВЦИК принимает принципиальную резолюцию, незамедлительно опубликованную большевистской прессой:

“На белый террор врагов рабоче-крестьянской власти рабочие и крестьяне ответят массовым красным террором против буржуазии и ее агентов”2. Круг врагов очерчен определеннее, хотя еще не оглашены меры устрашения.

Но уже 5 сентября после доклада председателя ВЧК Феликса Эдмундовича Дзержинского принято и повсеместно распространено постановление Совнаркома “О красном терроре”. Правящая партия большевиков открыто провозглашает, “что при данной ситуации обеспечение тыла путем террора является прямой необходимостью; …

что необходимо обеспечить Советскую Республику от классовых врагов путем изолирования их в концентрационных лагерях; что подлежат расстрелу все лица, прикосновенные к белогвардейским организациям, заговорам и мятежам; что необходимо опубликовать имена всех расстрелянных, а также основания применения к ним этой меры”3.

И вопросов уже не остается даже для несведущих в юриспруденции.

В мае 1920 года председатель ВЧК закрепляет уже очевидное, четко сформулировав основные принципы красного террора – “устрашение, аресты и уничтожение врагов революции по принципу их классовой принадлежности или роли их в прошлые дореволюционные периоды”4.

Казус “юридической новеллы”

В 1927 году будущий классик советской литературы Борис Андреевич Лавренев, в годы мировой войны окончивший юридический факультет Императорского Московского университета и офицером артиллерии ушедший на фронт, написал повесть “Седьмой спутник”.

Русскую Смуту читатель видит глазами генерал-майора Евгения Павловича Адамова, профессора Военно-юридической академии и специалиста по истории права.

Профессор, стремясь осмыслить ломку устоев, вводит новый термин – “юридическая новелла”, позволяющий царскому генералу примириться с советской властью.

“А про эту власть сказал и повторю – приемлю. А если трудно принять сразу, то для меня и это понятно-с. На то и юрист я.

Всякая революция-с, – Евгений Павлович начал сердиться и пустил в ход язвительные “ерсы”, – всякая революция-с по отношению к предыдущим устоям есть юридическая новелла-с.

Французская была юридической новеллой по отношению к феодализму-с, эта – по отношению к капитализму-с. А такие, как мы с вами-с, туполобые мастодонты, рабы традиций-с. И вот не приемлем. И в дураках сядем-с”.

Герой повести использует этот термин трижды, объясняя и оправдывая то красный террор, то расстрел заложников, то выселение “буржуев” из роскошных квартир. По ходу повести царский генерал Адамов добровольно вступает в Красную армию, попадает в плен к белым, отказывается перейти на их сторону и с гордо поднятой головой идет на смерть.

Однако ни дипломированному юристу Лавреневу, ни его персонажу не приходит в голову ужасная мысль: красный террор вписывается в существующие нормы международного права! И, значит, нет никакого смысла сочинять “юридические новеллы”…

Путь до Женевской конвенции

Со времен древнего Египта, Римской империи и древнего Китая война и заложничество шли рука об руку, были неразрывны друг с другом и не вызывали морального или юридического осуждения.

Лишь 12 августа 1949 года была принята и 21 октября 1950 года вступила в силу Женевская конвенция о защите гражданского населения в военное время, также известная как четвертая женевская конвенция, запретившая репрессалии5, направленные против гражданских лиц, а также взятие любых заложников. Непреложность последнего запрета была четко сформулирована три раза – в статьях 3, 34 и 147.

Статья 33 гласила: “Коллективные наказания, так же как и всякие меры запугивания или террора, запрещены”. Статья 34, последовательно развивая эту мысль, уточняла: “Взятие заложников запрещается”.

СССР ратифицировал Конвенцию в 1954 году.

Чтобы современный читатель оценил высочайшую степень новизны этой нормы международного права, следует указать: еще в годы Второй мировой войны взятие заложников расценивалось как правомерная принудительная мера.

Параграф 358 американских “Правил ведения сухопутной войны” определил это с предельной простотой: “…

заложники, которых берут и держат с целью предупредить какие-либо незаконные действия со стороны вооруженных сил противника или его населения, могут наказываться и уничтожаться, если противник не прекратит эти действия”6.

Исходя из этой юридической нормы, американский трибунал в Нюрнберге, судивший немецких генералов группы войск “Юго-Восток”, в приговоре от 19 февраля 1948 года указал:

“…заложники, которые берутся для обеспечения безопасности своих войск, и так называемые “репрессивные пленные”, то есть заложники, берущиеся только после совершения акта, вызывающего репрессалии, по закону могут быть казнены. При этом американский трибунал …

выразил такое убеждение, что количество казненных заложников должно соответствовать акту, совершенному противной стороной, результатом которого и явились данные репрессалии”7.

Юристы сформулировали так называемый принцип пропорциональности с непринципиальной оговоркой: “Однако этот принцип не дает определенного численного соотношения между репрессалиями и актами сопротивления”8.

Иными словами, до 1949 года осуждались не сам институт заложничества и не факт расстрела ни в чем не повинных людей, а несоответствие между поводом для применения этой принудительной меры и количеством казненных.

Сегодня в это трудно поверить, но в 1918 году развязанный большевиками красный террор был неподсуден!

Красно-белый мартиролог

В первый же день красного террора было расстреляно 900 заложников и отдельно, в Кронштадте – еще 5129.

“Губернские и уездные ЧК спешили наперебой (кто раньше!) сообщить о числе расстрелянных заложников в ответ на убийство Урицкого и покушение на Ленина. 31 августа 1918 г.

(оперативность потрясающая: выстрелы в Ленина прозвучали вечером накануне) Нижегородская ЧК докладывала о расстреле 41 человека “из лагеря буржуазии”; костромская – 13 офицеров, священников и учителей; уездная моршанская – 4 (бывших полицейских и земских начальников). Во многих журналах и газетах вводилась рубрика возмездия – “красный террор”, где публиковались списки расстрелянных.

Журнал “Красный террор” сообщал о расстрелах до 16 октября фронтовой ЧК – 66 человек, уездными ЧК Казанской губернии – 40 и 109 крестьян во время их выступления в Курмышском уезде Симбирской губернии (сентябрь 1918 года)”10.

Однако террор был не только красный, но и белый. Вчитаемся в мартиролог казненных в годы Гражданской войны. Возьмем наугад лишь несколько крайних фамилий из обширного списка от А до Я.

Багдасар Айрапетович Авакян, прапорщик военного времени и советский комендант Баку, расстрелян 20 сентября 1918 года в числе 26 бакинских комиссаров.

Мария Оскаровна Авейде, дочь ссыльного поляка и активная участница борьбы за установление cоветской власти в Поволжье и на Урале, расстреляна 8 апреля 1919 года вблизи Верх-Исетского металлургического завода, в двух верстах от Екатеринбурга.

Константин Маркович Аггеев, протоиерей Русской православной церкви и магистр богословия, расстрелян как “контрреволюционер” в 1920-м или 1921 году, после занятия Крыма Красной армией.

Александр Васильевич Адрианов, сибирский просветитель, этнограф, путешественник, археолог, ботаник и редактор газеты “Сибирская жизнь”. Был обвинен в систематической борьбе с советской властью путем агитации в газете, арестован большевиками в декабре 1919-го и в возрасте 66 лет 7 марта 1920 года расстрелян по приговору Томской ЧК.

Владимир Мартинович Азин, начдив Красной армии и один из первых кавалеров ордена Красного Знамени, взят в плен в бою, подвергнут мучительным пыткам и 18 февраля 1920 года казнен (по одной версии, был привязан к двум коням и разорван, по другой – был привязан к двум согнутым деревьям и затем разорван, по третьей – повешен, по четвёртой – расстрелян).

Николай Матвеевич Яковлев, старший офицер, а затем врио командира императорской яхты “Полярная звезда”. Участник обороны Порт-Артура, командир броненосца “Петропавловск”.

Был спасен из воды после гибели корабля, на котором погибли вице-адмирал Макаров и художник Верещагин. Начальник Главного морского штаба, член Адмиралтейств-совета. Адмирал.

В числе заложников расстрелян Орловской ЧК в конце сентября 1919-го.

Может показаться, что есть принципиальная разница между мучительной казнью начдива Азина, взятого в плен в бою, и расстрелом адмирала Яковлева, взятого чекистами в качестве заложника. Но так может показаться лишь человеку нашей эпохи. Тем, кому довелось жить в годы Русской Смуты, так не казалось. Столь велико было взаимное ожесточение!

“Дело прочно, когда под ним струится кровь…”

Увы, это ожесточение возникло не вдруг, а формировалось задолго до 1917 года.

За сто лет до того молодой Александр Пушкин писал в оде “Вольность”:

Самовластительный злодей!Тебя, твой трон я ненавижу,Твою погибель, смерть детей

С жестокой радостию вижу.

“Наше всё” адресовал эти строки Наполеону Бонапарту. Но первые читатели оды и несколько поколений русской интеллигенции полагали и продолжают полагать – вплоть до нынешнего времени, – что гневные строки обращены к русскому императору. Пожалуй, именно с той поры ненависть к власти стала паролем русской интеллигенции.

Еще в середине XIX века Николай Гаврилович Чернышевский с нетерпением ожидал неминуемой, как ему казалось, крестьянской революции. “Я приму участие… Меня не испугает ни грязь, ни пьяные мужики с дубьём, ни резня”.

Чернышевский не страшился неконтролируемых издержек и эксцессов бессмысленного и беспощадного русского бунта.

“Произойдут ужаснейшие волнения и в этих кровавых волнениях может родиться настоящая народная революция; камень тяжёл, огромен, но он висит над пропастью: стоит только немного сдвинуть его с места, и он пойдёт под уклон, всё сметая на своём пути”.

В течение десятилетий Чернышевский оставался кумиром российской интеллигенции, а его роман “Что делать?” – культовой книгой всех тех, кто был недоволен косной российской действительностью и жаждал перемен. Этот роман стал настоящим Евангелием от революции. Летом 1888 года Владимир Ульянов перечитал его пять раз.

Еще одним манифестом российской интеллигенции стало программное стихотворение “Поэт и гражданин”, написанное в 1855 году поэтом Николаем Алексеевичем Некрасовым:

Не будет гражданин достойныйК отчизне холоден душой,Ему нет горше укоризны…Иди в огонь за честь отчизны,За убежденье, за любовь…Иди и гибни безупречно.Умрешь не даром: дело прочно,

Когда под ним струится кровь…

Таким образом уже в середине XIX века в сознании русского образованного общества прочно укоренился образ “достойного гражданина”, не страшащегося ни грядущих потрясений, ни грядущей крови.

Именно такое поведение и вменялось ему в обязанность. Все это очень красиво выглядело в тираноборческой теории.

И тот, кто хотел прослыть человеком порядочным, прогрессивным и не попасть в число “нерукопожатных”, не осмеливался оспаривать эту истину.

Задолго до того, как красный и белый террор стал осуществляться в жизни, образованный класс уже был к нему морально подготовлен. Грядущая “резня” не вызывала протеста, отторжения и ужаса. И никто не задумывался о том, что жертвами могут стать “друзья, братья, товарищи”. Что никто не застрахован от унижений и гибели в эпоху перемен.

“Тюремщики пригрозили убить меня”

Чтобы понять, до какого предела дошла “разруха в умах” интеллигенции, обратимся к воспоминаниям фрейлины императрицы Анны Танеевой-Вырубовой. Она не занимала никаких постов, но была ближайшей подругой императрицы Александры Федоровны.

Однако русским образованным обществом Вырубова воспринималась как ярчайшее олицетворение “темных сил”.

В первые же дни Февральской революции, то есть революции буржуазной, осуществленной прогрессивной интеллигенцией, – подчеркнем это! – несчастную женщину арестовали и заключили в Петропавловскую крепость, где систематически подвергали нравственным и физическим истязаниям и трижды пытались изнасиловать.

Перелистаем страницы воспоминаний Анны Вырубовой:

“Я была очень слаба после только что перенесенной кори и плеврита. От сырости в камере я схватила глубокий бронхит, который бросился на легкие; температура поднималась до 40 гр. Я кашляла день и ночь; приходил фельдшер и ставил банки…

Кашель становился все хуже, и от банок у меня вся грудь и спина были в синяках.

Теперь надо поговорить о моем главном мучителе, докторе Трубецкого бастиона – Серебрянникове. Появился он уже в первый день заключения и потом обходил камеры почти каждый день. Толстый, со злым лицом и огромным красным бантом на груди.

Он сдирал с меня при солдатах рубашку, нагло и грубо насмехаясь, говоря: “Вот эта женщина хуже всех: она от разврата отупела”.

Когда я на что-нибудь жаловалась, он бил меня по щекам, называя притворщицей и задавая циничные вопросы об “оргиях” с Николаем и Алисой, повторяя, что если я умру, меня сумеют похоронить. Даже солдаты, видимо, иногда осуждали его поведение…”

Это происходило за несколько месяцев до прихода к власти большевиков, при “прогрессивном” и “гуманном” Временном правительстве. Вдумайтесь в то, как вел себя доктор Серебрянников, представитель гуманнейшей в мире профессии и якобы русский интеллигент. Что же тогда говорить о времени Русской Смуты, когда взаимное ожесточение достигло своего пика?!

И красный, и белый террор были неизбежны.

ДОКУМЕНТ

ВСЕМ СОВЕТАМ РАБОЧИХ, КРЕСТЬЯНСКИХ, КРАСНОАРМЕЙСКИХ ДЕПУТАТОВ, ВСЕМ АРМИЯМ, ВСЕМ, ВСЕМ, ВСЕМ

Несколько часов тому назад совершено злодейское покушение на тов. Ленина. Роль тов. Ленина, его значение для рабочего движения России, рабочего движения всего мира известны самым широким кругам рабочих всех стран. Истинный вождь рабочего класса не терял тесного общения с классом, интересы, нужды которого он отстаивал десятки лет. Тов.

Ленин, выступавший все время на рабочих митингах, в пятницу выступал перед рабочими завода Михельсона в Замоскворецком районе гор. Москвы. По выходе с митинга тов. Ленин был ранен. Задержано несколько человек. Их личность выясняется. Мы не сомневаемся в том, что и здесь будут найдены следы правых эсеров, следы наймитов англичан и французов.

Призываем всех товарищей к полнейшему спокойствию, к усилению своей работы по борьбе с контрреволюционными элементами.

На покушения, направленные против его вождей, рабочий класс ответит еще большим сплочением своих сил, ответит беспощадным массовым террором против всех врагов Революции.

Товарищи! Помните, что охрана ваших вождей в ваших собственных руках. Теснее смыкайте свои ряды, и господству буржуазии вы нанесете решительный, смертельный удар. Победа над буржуазией – лучшая гарантия, лучшее укрепление всех завоеваний Октябрьской революции, лучшая гарантия безопасности вождей рабочего класса.

Спокойствие и организация! Все должны стойко оставаться на своих постах. Теснее ряды!

Председатель Всероссийского Центрального
Исполнительного Комитета Я. Свердлов.
30 августа 1918 г.
10 час. 40 мин. вечера.

1. Декреты Советской власти. Том III: 11 июля – 9 ноября 1918 г. М., 1964. С. 266.2. Там же. С. 267.3. Там же. С. 291-292; ГУЛАГ (Главное управление лагерей) 1917-1960 / под общей редакцией академика А.Н. Яковлева. Сост. А.И. Кокурин и Н.В.

Петров. Науч. ред. В.Н. Шостаковский. М., 2000. С. 15.

4. Интервью Ф.Э. Дзержинского сотруднику “Укрроста”. 09.05.1920 // Ф.Э. Дзержинский – председатель ВЧК – ОГПУ. 1917-1926 / сост.: А.А. Плеханов, А.М. Плеханов. М., 2007. Док. N 277.

//

http://www.alexanderyakovlev.org/fond/issues-doc/10186655. Репрессалии – в международном праве правомерные принудительные меры политического и экономического характера, которые применяются одним государством в ответ на неправомерные действия другого государства.6. Латернзер Ганс, д-р. Вторая мировая война и право // Итоги Второй мировой войны. Выводы побеждённых. СПб., М., 1998. С. 560.7. Там же. С. 560-561.8. Там же. C. 561.9. Федюкин С.А. Великий Октябрь и интеллигенция. М., 1972. С. 96; Ильин-Женевский А. Большевики у власти. Л., 1929. С. 133; Смильг-Бенарио М. На советской службе // Архив русской революции. Берлин, 1921. Т. 3. С. 150; Арансон Г. На заре красного террора. Берлин, 1929. С. 54.

10. Литвин А.Л. Красный и белый террор в России. 1918-1922 гг. М., 2004 //

https://libking.ru/books/sci-/sci-history/310666aleksey-litvin-krasnyy-i-belyy-terror-v-rossii-1918-1922-gg.html

Источник: https://rg.ru/2018/08/30/rodina-krasnyj-terror-byl-nepodsudnym.html

Глава 13. Красный террор

Глава 13. Красный террор

Считалось, что красный террор пришлось ввести в ответ на белый террор.

Белый же террор выразился в том, что:

1. Происходит ряд террористических актов по отношению к «вождям пролетариата»:

— 20 июня 1918 года эсеровским боевиком убит нарком по делам печати В. Володарский.

— 29 августа 1918 года убийство М. С. Урицкого.

— 30 августа 1918 года покушение на В. И. Ленина (по официальной версии стреляла эсерка Ф. Каплан).

2. Появились серьезные армии, угрожающие Советской Республике.

3. На территории Советской Власти произошло несколько восстаний.

Еще летом 1918 года Ленин требовал организации «террора в таких масштабах», «чтобы на несколько десятков лет ни о каком сопротивлении они не смели и думать». Они — это интеллигенция, крестьяне, духовенство.

Считается, что политика красного террора начата постановлениями ВЦИК и Совнаркома в начале сентября 1918-го. Это не так. Террор начался с ноября 1917 года и потом только крепчал. Если какие-то формальные законы препятствовали — их постепенно убирали.

Уже с 16 июня 1918 года решением Народного Комиссариата Юстиции РСФСР революционные трибуналы в борьбе с контрреволюцией и саботажем не ограничивались ничем. Никакими законами.

26 июня Ленин писал председателю СНК коммун Северной области Зиновьеву: «Мы грозим даже в резолюциях Совдепа массовым террором, а когда до дела, тормозим революционную инициативу масс, вполне правильную. Это не-воз-мож-но! [разрядка самого Ленина] Террористы будут считать нас тряпками. Время архивоенное. Надо поощрять энергию и массовидность террора против контрреволюционеров».

В «Правде» 14 июля 1918 года писалось о необходимости истреблять «гадов и паразитов». «Поп, офицер, банкир, фабрикант, монах. Купеческий сынок — все равно. Никакой пощады».

От теории — к практике.

Декретом СНК Северной области от 19 августа ЧК получило право немедленного расстрела за целый ряд «преступлений»: «за контрреволюционную агитацию, за призыв красноармейцев не подчиняться распоряжениям Советской Власти, за явную или тайную поддержку того или иного иностранного правительства, за вербовку сил для чехословацких или англо-французских банд, за шпионство, за взяточничество, за грабеж и налеты, за саботаж».

Очень оперативно, уже 21 августа газета «Северная Коммуна» опубликовала первый список расстрелянных по этому декрету. В их числе и двое чекистов: они присваивали вещи приговоренных.

Сам Ленин пугал соратников и подельников: «Я лично буду проводить в Совете Обороны и в Цека не только аресты всех ответственных лиц, но и расстрелы…»

В сентябре террор в еще больших масштабах становится частью государственной политики Советской республики.

2 сентября ВЦИК принимает во всеуслышание решение о начале красного террора. Протокол ВЦИК предписывает: «Расстреливать всех контрреволюционеров.

Предоставить районкам право самостоятельно расстреливать… Устроить в районах маленькие концентрационные лагеря… Принять меры, чтобы трупы не попали в нежелательные руки.

Ответственным товарищам ВЧК и районных ЧК присутствовать при крупных расстрелах. Поручить всем районным ЧК к следующему заседанию доставить проект решения вопроса о трупах…»

5 сентября принято такое же по смыслу решение Совнаркома.

Система заложников

Заложников брали уже в декабре 1917 года. А в сентябре 1918 года нарком внутренних дел Петровский издает «Приказ о заложниках»: «Из буржуазии и офицерства должно быть взято значительное количество заложников. При малейшей попытке сопротивления или малейшем движении в белогвардейской среде должен применяться безусловный массовый расстрел».

После официального объявления красного террора массовые расстрелы заложников идут уже не стихийно, но по центральным директивам. Заложники, обычно «бывшие люди», на политические действия не способные, расстреливаются с единственной целью — запугать население.

Реальных организаций раскрыто немного, и главные из них — Союз защиты родины и свободы Савинкова, Национальный центр в Москве и Петрограде. ЧК расстреливала по малейшему подозрению сотни офицеров, чиновников и духовенства. По спискам.

А. И. Куприн описывает, что после прихода в город белых узнал: оказывается, и он был в списках! Красные просто не успели его расстрелять «как офицера».

В «ленинские дни» лета-осени 1918 года истреблены в одной Москве — порядка 600. В Питер спустили «разнарядку» на истребление 500 человек. Но верный сын РКП(б), глава питерской ЧК Глеб Бокий перевыполнил план партии. Он истребил 900 человек в Питере и еще 400 — в Кронштадте.

В Кронштадте сталкиваемых в воду связывали проволокой по 2–3 человека вместе: это называлось «гидра контрреволюции». Топили в баржах сотнями.

Эта кампания расстрелов прокатилась по всем городам. Оттуда рапортовали коротко: «много расстреляно».

Масштаб террора

В эпоху проддиктатуры крестьян грабили и убивали летучие отряды китайцев и мадьяр. Теперь их облагают данью и расстреливают за несдачу. Только некоторые данные: в Епифаньевском уезде Тульской губернии административно расстреляно 150 человек; в Медынском уезде Калужской губернии — 180; в Пронском уезде Рязанской губернии — 300, в Ветлужском уезде Смоленской губернии — 600.

Вообще же за вторую половину 1918 года расстреляно больше 50 тысяч человек.

До сих пор неясно, сколько людей убили в октябре 1918 года, после восстания командарма 11-й армии Сорокина. Сразу же после этого мятежа начинаются массовые убийства заложников — духовенства, купечества, интеллигенции, офицерства.

В октябре 1918 г. в Пятигорске были зарублены 160 заложников из аристократии и офицерства, в том числе генерал Н. В. Рузский. Всех их вывели на склон Машука, раздевали до белья, ставили на колени и приказывали вытянуть голову. Глава местной ЧК Атарбеков лично резал обреченных кинжалом.

В начале официального террора убивали публично: тогда запугать можно сильнее. 5 сентября в Москве расстреливали в Петровском парке: расстреляли 80 деятелей царского режима, арестованных еще Временным правительством.

Потом расстреливали на Ходынском поле, под звуки военного оркестра. Трупы развезли по моргам и анатомическим театрам. Но скоро убедились — как раз исчезновение человека пугает и парализует больше.

Усиление роли чк

С осени 1918 года ЧК начинают передавать и чисто хозяйственные функции.

ЧК надзирает за всеми принудительными работами (на которые продолжают гонять «буржуев»), В частности, ей поручают организовывать заготовку дров. Из-за недоступности угля и нефти с Юга зимой 1918–1919 годов дрова составили от 70 до 88 % топливного баланса Советской республики (вместо 14 % в мирное время).

Так что гонять зеков на лесоповал начали вовсе не в 1930-е годы, не при Сталине. Это началось в 1918 году при Ленине, руками Дзержинского.

В феврале 1919 г. Дзержинский объявляет во ВЦИКе, что массовое сопротивление в основном подавлено, но классовый враг проникает в советские учреждения поодиночке для саботажа. Надо искать отдельные нити, а для этого в каждом учреждении за кадрами должен следить чекист. Появляется то, что и называлось «первый отдел», он же «особый».

Одновременно создается разветвленная и хорошо оплачиваемая сеть секретных осведомителей.

Но истребление целых групп населения продолжается. В 1919 году в Москве сочтут, что бойскауты — организация контрреволюционная. И несколько сотен мальчиков-бойскаутов, от 12 до 16 лет, были расстреляны.

Их не пытали — слишком было очевидно, что никто из них ничего не сделал и даже не замышлял. Просто они оказались «лишними», «буржуазными элементами».

Вошли в те 10 % населения, которым коммунистам сказать было нечего, которые оставалось только уничтожить.

Концентрационные лагеря

8 сентября 1918 года официально создаются настоящие концентрационные лагеря: с колючей проволокой и штатом охраны. В августе 1918 Ленин пишет буквально следующее: «…провести массовый террор… сомнительных запереть в концентрационный лагерь».

Осенью 1918 года заключенных содержится немного: около 35 тысяч человек. Но прошло через концлагеря больше. Зачем тратить боеприпасы, если «бывшие люди» сами умирают от голода?

ТЕХНОЛОГИЯ

«Больно стукнуло в уши. Белые серые туши рухнули на пол. Чекисты с дымящимися револьверами отбежали назад и тут же щелкнули курки. У расстрелянных в судорогах дергались ноги… Двое в серых шинелях ловко надевали трупам на шеи петли, отволакивали их в темный загиб подвала.

Двое таких же лопатами копали землю, забрасывали дымящиеся ручейки крови. Соломин, заткнув за пояс револьвер, сортировал белье расстрелянных. Старательно складывал кальсоны с кальсонами, а верхнее платье отдельно… Трое стреляли, как автоматы, и глаза у них были пустые, с мертвым стеклянистым блеском.

Все, что они делали в подвале, делали почти непроизвольно… Только когда осужденные кричали, сопротивлялись, у троих кровь пенилась жгучей злобой… И тогда, поднимая револьверы к затылкам голых, чувствовали в руках, в груди холодную дрожь. Это от страха за промах, за ранение. Нужно было убить наповал.

И если недобитый визжал, харкал, плевался кровью, то становилось душно в подвале, хотелось уйти напиться до потери сознания… Раздевшиеся живые сменяли раздетых мертвых. Пятерка за пятеркой.

В темном конце подвала чекист ловил петли, спускавшиеся в люк, надевал их на шеи расстрелянным… А в подвал вели и вели живых, от страха испражняющихся себе в белье, от страха потеющих, от страха плачущих».

Описанию можно доверять: автор специально изучал вопрос, чтобы восславить трудную и героическую работу чекистов, не раз ходил на расстрелы. Перед нами своего рода репортаж.

РАСТЛЕНИЕ

Для работы ЧК требовалось много «обслуживающего персонала» — тех, кто охраняет подвалы, выводит обреченных, надевает петли на шеи трупов, тащит их из подвала, грузит на подводы, вывозит и закапывает. Самым главным чином из технического персонала был «помучтел» — «помощник по учету тел». Тот, кто вел статистику и представлял ее начальству.

В одной Петроградской ЧК в 1918 году работали около 600 человек, к середине 1919-го их число возросло до 1300. В масштабах всей Советской республики таких подручных ЧК по разным подсчетам к концу 1918 года насчитывалось до 30–40 тысяч человек, а к 1921 году перевалило за 123 тысячи человек.

Чекисты, мягко говоря, не умирали от голода. Паек у них всегда был выше, чем в любом другом советском ведомстве.

КАДРЫ

К товарищам по оружию Дзержинский был внимателен, опекал молодежь, и часто вел с начинающими чекистами долгие беседы о жизни, давал весьма разумные советы. Он был лично скромен, никогда не требовал себе почестей, не присваивал награбленного, не пировал, купаясь в шампанском.

Мартин Лацис всерьез считал себя серьезным ученым. Своего рода палач-теоретик, он — благообразный, всегда прохладно-вежливый, особенно пугал тем, что никогда не проявлял своих эмоций. По-латышски, по-западному закрытый, холодный тип человека. Лацис писал «научные труды» и публиковал в своем журнале «Красный меч».

Он всерьез исследовал зависимость расстрелов по полу и возрасту, по социальному составу уничтоженных в зависимости от времени года и состояния погоды, по климату данной местности и направления ветров. Для проникновения в тайны природы Лацис строил графики и диаграммы, приводил таблицы и статистические выкладки, подгонял свои наблюдения под фундаментальные законы марксизма.

Он даже книжку написал про свою многополезную службу.

Менжинский очень интересовался психологией, писал эротические романы и стихи. Обожал допрашивать женщин, лез в самые интимные подробности личной жизни. Фактически для каждой придумывал своего рода «роман», полный темной и больной чувственности, принуждал признавать сексуальную подоплеку решительно всех поступков, убеждал в изменах мужей и любимых.

Вот неэстетичные детали — физические пытки, расстрелы — это Менжинского интересовало меньше.

Главный палач московской ЧК Мага свихнулся во время очередной экзекуции и набросился на коменданта тюрьмы Попова с воплем: «А ну раздевайся!» Еле скрутили.

Чк — материальная сторона дела

18 сентября 1918 года Г. Зиновьев на Петроградской партконференции сказал: «Мы должны повести за собой девяносто из ста миллионов человек, составляющих население Советской Республики. Остальным нам нечего сказать. Их нужно ликвидировать».

Цифры, конечно, примерные, но подход вообще интересен.

«Для нас нет и не может быть старых устоев морали и гуманности, выдуманных буржуазией для эксплуатации низших классов» — так писал член коллегии ЧК Мартин Лацис. И далее: «Мы не ведем войны против отдельных лиц. Мы истребляем буржуазию как класс.

Не ищите на следствии материалов и доказательств того, что обвиняемый действовал словом или делом против Советов. Первый вопрос, который вы должны ему предложить — к какому классу он принадлежит какого он происхождения, образования или профессии. Эти вопросы и должны решить судьбу обвиняемого.

В этом — смысл и сущность красного террора».

В Полном собрании сочинений Ленина опубликован счет на получение Ильичем вещей из «хозотдела Московской ЧК»: костюма, сапог, пояса, подтяжек.

После покушения на Ленина и убийства Урицкого в сентябре 1918 года коммунисты официально вводят систему «красного террора», списки расстрелянных и арестованных печатают в газетах.

В газетах же ведутся дискуссии о допустимости пыток. «Известия» в 1918 году, «Правда» в 1919-м сочувственно пишут о коммунистах, которые сами попали под пытки за какие-то пустяковые преступления. То есть сам факт применения пыток не отрицается, выражают лишь сожаление, что зацепили «своих».

Вне советской республики

3 июня 1918 года Ленин писал председателю ЧК Бакинского Совнаркома Тер-Габриэляну: «Передать Теру, чтобы он все приготовил для сожжения Баку полностью». Раз полностью — то не с одной же «буржуазией».

Но что делать именно с «буржуями»? Еще 23 августа 1918 года М. Лацис рассуждал в «Известиях» об отмене всех прежних правил войны: «Все это только смешно. Вырезать всех раненых в боях против тебя — вот закон гражданской войны».

Эта сильная мысль реализовалась во введении в Красной Армии революционных военных трибуналов при командовании фронтов, армий и корпусов. Они не ограничивались никакими законами так же, как и революционные трибуналы в Советской республике.

В постановлении ВЦИК от 2 сентября 1918 года говорилось, что ревтрибуналы должны руководствоваться «интересами социалистической революции, обороны ее от врагов Социалистической Республики и интересами классовой войны за торжество пролетариата, как это подсказывается ему революционным коммунистическим правосознанием и революционной совестью».

Председатель Ревтрибунала Республики К. Х. Данилевский четко обозначал: «Революционные военные трибуналы — это в первую очередь уничтожение, изоляция, обезвреживание и терроризирование врагов Рабоче-Крестьянского отечества и только во вторую очередь — это суды, устанавливающие степень виновности данного субъекта».

В 1918 году, действуя против Комуча и Прикомуча, в Сарапуле «накопили» до тысячи заложников и держали их в тюрьме. При оставлении Сарапула их всех утопили в баржах.

В Перми и Кунгуре расстреливали группами по 30–60 человек, по спискам. Считали не людей, а такие вот «пачки».

На Мотовилихинском заводе под Пермью расстреляно больше 100 рабочих: отказались вступить в Красную Армию. Командиры велели, красноармейцы расстреливали.

По данным доклада английского представителя Эльстона лорда Балфура, в одной лишь Пермской губернии (без города) истреблено больше 2 тысяч человек. В самой Перми расстреляно 25 священников, а епископ Андроник был зарыт живым в землю.

Красные наступают, и при взятии Казани 10 сентября 1918 года Ленин потребовал «образцово-беспощадного подавления чехов и белогвардейцев, а равно и поддерживающих их кулаков». Он настаивает: «необходимо беспощадное истребление».

Ленин прекрасно понимает преступность своего требования. Не случайно же телеграмма ушла зашифрованной, а Ленин требует: «Секретно (оригинал мне вернуть) (прислать мне копию шифра)».

В Пскове сразу после взятия города в декабре 1918 года истребили больше 300 человек. Всех, кто «помогал белогвардейцам». Расстреляли рабочих мастерских, обслуживавших военных, и персонал гостиниц, где жили белые. Включая горничных и поварих.

Особенно страшный удар красного террора обрушился на Дон.

Казаки не вписывались ни в какие представления. Они вроде и не буржуи — сами работают на земле. Но у них — традиции, устои, несовместимые с Советской Властью. И к тому же казаки демократичны, умеют управлять собой сами.

Директива Оргбюро ЦК от 24 января 1919 года предполагала поголовное уничтожение казачества. Предполагалось заселить казачьи земли переселенцами из северных губерний, а самих казаков выгоняли в зимнюю степь: без пищи и теплых вещей.

Источник: http://indbooks.in/mirror1.ru/?p=636979

Читать

Глава 13. Красный террор
sh: 1: –format=html: not found

Н. М. Коняев

Трагедия ленинской гвардии, или правда о вождях октября

КАК НАЧИНАЛСЯ ТЕРРОР

Самое удивительное в революциях не то, что они происходят, а то, что, когда революции происходят, подавляющая масса населения продолжает думать, будто ничего не случилось и то, что случилось, как-нибудь вернется на круги своя…

Октябрьский переворот потому и удался, потому и не встретил никакого сопротивления, что был нужен не только большевикам, рвавшимся к власти, но и их политическим оппонентам, правым эсерам и кадетам, запутавшимся в интригах своей антирусской политики.

Он позволял им переложить свою ответственность за совершенные ошибки на большевиков. А власть терять они не собирались. Власть должно было вернуть им Учредительное собрание.

И поначалу все шло, как они и планировали.

На выборах в Учредительное собрание большевики потерпели сокрушительное поражение — из 700 депутатских мест им досталось только 175.

Разгон Учредительного собрания называется «дополнительной революцией».

Этой «дополнительной революцией» и начинается 1918 год.

1918 год в России — самый короткий в мире год.

Из-за перехода на новый календарь в нем отсутствует тринадцать дней.

На сколько человеческих жизней короче оказался этот год, не скажет ни один исследователь.

1918 год — год начала Красного террора.

О событиях, которые определили завязку и развитие кровавых событий, и рассказывает новая книга Николая Коняева.

«Наше воспитание таково, что любой человек, открыто объявивший себя антисемитом, сразу оказывается беззащитным для любой, даже и несправедливой, критики, а любая попытка объективно разобраться в этом человеке тоже воспринимается как проявление антисемитизма», — пишет Николай Коняев.

Известный петербургский писатель взялся за книгу, где антисемитов — раз, два и обчелся, а вот врагов России среди действующих лиц более чем достаточно. Писатель сосредоточился на двух питерских Моисеях — Урицком и Володарском (Гольдштейне), чья смерть стала поводом для развязывания большевистского террора в 1918 году.

Бесстрастно анализируя факты, которые приводит писатель, подтверждая их архивными документами, трудно не согласится с его выводами: «…Хотим мы этого или не хотим, но необходимо признать, что законы для евреев и неевреев, установленные большевиками, были принципиально разными. Неевреев расстреливали только за то, что человек чем-то не понравился следователю, зато еврей мог застрелить иностранного посланника или подготовить нападение на ЧК и отделаться незначительным наказанием».

Книга Николая Коняева — скрупулезный архивный поиск тринадцати исчезнувших русских дней, тех провалов в течение календарного времени, тех разрывов и черных дыр в его структуре, в которых теряются многие элементы причинно-следственной связи событий.

13 исчезнувших дней…

13 глав книги…

Каждая глава — об одном из исчезнувших русских дней.

Такая композиция книги позволила автору рассказать о тех событиях, которые историки обходили своим вниманием, а в событиях, хорошо знакомым всем, увидеть то, что не замечалось прежними исследователями.

Отчасти этому способствует множество новых фактов, сделавшихся известными в последние годы, а также изыскания самого Николая Коняева, произведенные им в архивах ФСБ.

Николай Коняев, кажется, единственный исследователь, работавший со строго засекреченными делами об убийстве Моисея Марковича Володарского, Моисея Соломоновича Урицкого, с практически неисследованными делами «Каморры народной расправы», «О заговоре в Михайловском училище», о первых крестьянских восстаниях и солдатских волнениях и т. д.

Обнаруженные Николаем Коняевым в чекистских архивах документы в принципе изменяют традиционные подходы ко многим знаковым событиям самого короткого в мире года.

Марина Дейнекина

Глава первая

ЛЕНИН, ТРОЦКИЙ И… ДЗЕРЖИНСКИЙ

Русской массе надо показать нечто очень простое, очень доступное ее разуму.

В. И. Ленин

Русский народ — дрова в топке мировой революции…

Л. Д. Троцкий

ВЧК — лучшее, что дала партия.

Ф. Э. Дзержинский

Широкие, чинные коридоры Смольного института благородных девиц как-то сразу сделались по-восточному тесными и неопрятными. Между похожих на биндюжников с маузерами матросов бегали черноволосые, юркие большевики с жуликоватыми глазами, звучали визгливые голоса.

И устраивалось все необыкновенно грязно, неудобно и бестолково.

Ленину отвели для отдыха комнату, в которой почему-то почти не было мебели, только в углу валялись брошенные на пол одеяла и подушки.

Но и прокуренные, заплеванные «страшными» и «веселыми чудовищами» коридоры, и мышиный, смешанный с чесноком, запах, которым пропитались подушки и одеяла, не вызывали отвращения.

Это был запах русской революции.

Широко раздувая ноздри, устраивался Ленин на своей первой смольнинской постели… Но только закрыл глаза, как вбежал в комнату Троцкий в потертом, засыпанном перхотью сюртуке.

— Устроились, Владимир Ильич? — спросил он, опускаясь рядом на одеяла.

— Да… — ответил Ленин. — Слишком резкий переход от подполья, от переверзенщины к власти… Es schwindelt…

— У меня тоже кружится голова… — признался Троцкий.

Он не договорил — в двери заглянули:

— Дан {1} говорит, товарищ Троцкий, нужно отвечать!

Троцкий убежал в зал, где шло заседание съезда Советов, ответил товарищу Дану и снова вернулся в комнату с одеялами.

С порога заговорил, продолжая мысль, которая жила в нем, не прекращаясь, все последние дни… Да-да… Самое трудное теперь не захлебнуться в событиях революции. Быстрый успех обезоруживает, как и поражение…

Ленин сбросил с себя одеяло и подошел к окну, за которым грязноватые октябрьские сумерки мешались с серыми солдатскими шинелями, со страшной ночною чернотою матросских бушлатов…

— Если это и авантюра, товарищ Троцкий, то в масштабе — всемирно-историческом! — сказал Ленин, чуть наклонившись вперед и заложив большие пальцы рук за вырезы жилета. — Это такая авантюра, которой не видывал мир!

Сколько раз видел Троцкий это движение, но до сих пор не мог привыкнуть к той поразительной метаморфозе, что происходила в такие мгновения с Ильичем. Голова сама по себе не казалась большой, но, когда Ленин наклонял ее вперед, огромными становились лоб и голые выпуклины черепа…

Троцкому казалось тогда, что Ленин пытается разглядеть нечто еще не видимое ни окружающим, ни ему самому. Как-то сами собой из-под могучего лобно-черепного навеса выступали ленинские глаза…

«Угловатые скулы освещались и смягчались в такие моменты крепко умной снисходительностью, за которой чувствовалось большое знание людей, отношений и обстановки — до самой что ни на есть глубокой подоплеки. Нижняя часть лица с рыжевато-сероватой растительностью как бы оставалась в тени» {2} .

Ленин заговорил быстро, без пауз, и картавый смысл его речи сводился к тому, что большевики смогут закрепить свою власть в стране, — голос Ленина смягчился, сделался гибче и по-лукавому вкрадчивей, — только разрушив ее!

Ленин восхищал Троцкого.

В этом хазарском вожде российского пролетариата почти не ощущалось еврейства…

Кажется, ни мать-еврейка {3} , ни годы, проведенные в революционных кругах, не оставили в Ленине никакого следа, кроме рыжизны и картавой неспособности правильно выговаривать звуки русского языка.

Но при этом — интернационалист Троцкий это очень остро чувствовал! — Владимир Ильич был евреем гораздо большим, чем мать, чем сам Троцкий, чем все товарищи по партии…

Источник: https://www.litmir.me/br/?b=144268&p=110

Book for ucheba
Добавить комментарий