Исламская дискурсивная традиция и нарративная идентичность

Исламская дискурсивная традиция и нарративная идентичность

Исламская дискурсивная традиция и нарративная идентичность

Ссылаясь на известную работу А. Макинтайра «После добродетели», Т. Асад определяет исламскую дискурсивную традицию как «традицию дискурса мусульман, который адресуется к концепциям исламского прошлого и будущего, в связи с отдельной исламской практикой в настоящем»8.

При таком подходе нет сущностного различия между «классическим» и «современным» исламом, а практика становится естественной частью любой исламской традиции. В отличие от веберовской концепции различения традиции и разума, Т. Асад утверждает, что поиск «причин и аргументов» является частью традиционной практики и не свидетельствует о «кризисе традиции».

Асад выступает против концепции господства ортопрак- сии или ортодоксии в исламе. И тогда практику можно определить как исламскую уже потому, что она авторизирована дискурсивной традицией ислама и так преподается мусульманам, неважно кем: алимами, хатыбами, суфийскими шейхами или необразованными родителями.

Базовым концептом исследования, на котором основана данная глава9, является нарративная идентичность. Центральными для концепции нарративной идентичности являются ее: биогра- фичность, конструктивность и укорененность в социальной интеракции.

В данном исследовании нарративная идентичность понимается как конструируемое в рассказываемой истории самопонимание личности, переданное через повествование своего прошлого, настоящего и будущего, сформулированное в конкретный момент времени и в конкретной ситуации интеракции.

Эта работа хотя и конструктивна по своей природе, но ограничена исходным набором доступных интерпретационных моделей (нарративов — «готовых форм»), подразумевает структурную организованность (П. Рикёр)10 и с необходимостью предполагает позиционирование по отношению к одобряемым или не одобряемым в обществе моральным дискурсам (Ч. Тейлор)11.

Утверждая необходимость понимания религии «в ее собственных понятиях», П. Рикёр занимает позицию, схожую с позицией Л. Витгенштейна, а именно: религиозная вера и опыт выражаются через различные дискурсы, изучение религии должно начинаться с анализа этих способов артикуляции.

«Независимо от того, что может быть природой так называемого религиозного опыта, оно переходит в язык, оно артикулируется в языке, и наиболее подходящее место для его интерпретации в его собственных терминах — исследование его языковых выражений»12.

Концепция биографической нарративной идентичности открывает новые перспективы в изучении практик исламской активности как локализованных в историях жизни. Рассмотрим основные измерения, наиболее часто встречающиеся в академической литературе, в которых проводится изучение практик и идентичностей, обозначаемых как мусульманские.

Активное и пассивное.

Рост интереса молодых девушек к повя- зыванию платка и исламскому обучению в иноэтничной и иноре- лигиозной европейской среде рассматривается как способ преодоления конфликта между родительской этнической культурой и отличающейся социальной средой страны проживания через создание «чистого, первоначального ислама» и особенной Я-кон- цепции. Мусульманский платок становится одним из центральных факторов формирования исламистских идентичностей. Этот подход открыл новые перспективы для дальнейших исследований «публичного ислама» и значения исламских практик в становлении институтов гражданского общества.

Другая перспектива рассматривает тех, кто идентифицирует себя с исламом, как некритичную массу, не проявляющую интереса к религиозному самосовершенствованию или слепо воспроизводящую дискурсы авторитетов и общепринятые паттерны следования исламу. Публичное и частное. Мусульманский платок представляется в исследованиях как инструмент самовыделения и самопрезента- ции в публичном пространстве, знак борьбы за признание в иноэт- ничном или инорелигиозном окружении. Так называемые «дебаты о платке» оказались центральными в актуализации дискурсивного позиционирования ислама в европейском контексте в конце 80-х годов, т. к. «повязывание платка» не только является вызовом секуляризированным обществам, но и ставит под сомнение декларируемые достижения эмансипации. Как следствие, женщины в платке сталкиваются с публичными дискурсами эксклюзии и с дискурсами внутри мусульманских сообществ, которые лимитируют их доступ к публичным сферам. Специфика производимых женщинами в платке контрдискурсов зависит от национальных особенностей дискурсивной среды13. Соответственно, изучение феномена религиозной активности в частной сфере или как частного дела предполагает обращение к теме самодисциплинирования и этико-морального самосовершенствования Я. Подспудно первое (публичное) воспринимается как область показного (симулируемого, перформативного, символического), а второе (частное) — как сфера сущностного (истинного), духовного поиска. Эссенциальное и дискурсивное. В исследованиях мусульманской активности большое значение уделяется дискурсивным практикам, которые направлены на разоблачение доминировавших ранее эссенциализированных представлений об исламе. Но при этом иногда упускается из виду значимость эссенциализации в организации картины мира и индивидуальных практик по самоинтерпре- тации, в которой равнозначимыми оказываются не только конструирование контрдискурсов и соответствующая работа по адаптации своей истории к ситуации рассказывания, но и манифестация обстоятельств жизни или индивидуального опыта как неизменной и аутентичной сущности. Другой аспект проблемы заключается в том, что усилия по деконструированию дискурсов и поиску «реального» или «истинного» ведут к созданию новых эссенциалистских ожиданий. Индивидуальное и социальное. Включение в сообщества исламского обучения предполагает или ведет к субъективации, как это указывается в исследованиях. Структуралистские или постструк- туралистские точки зрения обращают внимание на значение внутригрупповых идеологий и практик в организации индивидуального опыта. В концепции биографической нарративной идентичности подчеркивается роль субъекта в организации повествования, но также и влияние культурных и социальных форм в его формулировании и структурировании. Таким образом, можно проследить, как новые индивидуализированные проекты соотносятся с корпоративными структурами, что особенно актуально в случае изучения мусульманских сообществ. Советское и постсоветское. Рассказывая свою историю жизни, человек структурирует повествование в соответствии с индивидуальными переживаниями и реконструирует прошлое, опираясь на личные «поворотные» события. Это позволяет преодолеть традиционное различение социального времени как советского и постсоветского, а также обращает внимание на роль и значение биографической работы в организации повседневности. В этом смысле пока немногочисленные исследования женского ислама в республиках бывшего СССР представляют особый интерес, т. к. проливают свет на дискутируемое присутствие или отсутствие условия «постсоветскости» и на особенности «возвращения» ислама в публичные пространства на территориях традиционного распространения ислама, где эти самые «традиции» также оказываются значимым фактором формулировки исламских идентичностей14. Патриархальное и эмансипированное. Это измерение отражает общеизвестные дискуссии и о патриархальных режимах, насаждаемых исламом, и о возможностях либерализации «исламизирован- ной» женщины или женщины в исламизированном обществе. Сюда можно отнести работу Асмы Барлас15 о непатриархальном прочтении Корана, продолжающую традиции исламского феминизма, возникшего еще в XIX в. Но есть и другие исследования, в которых предпринимается целенаправленная попытка преодолеть эту неизбежность — рассматривать ислам в логике подавления женщин. Так, например, в исследовании С. Махмуд16 принятие исламского образа жизни рассматривается как технология самореализации в нелиберальном обществе через методичное моральное самосовершенствование (в духе веберовского понятия «методического» образа жизни). В этой стратегии анализа «повязывание платка» для женщины является необходимым условием достижения внутренней цели создания застенчивого и скромного «Я». Данный подход обращает внимание на исламскую практику закрытых сообществ, которые неактивны в публичном продвижении своего образа и выстраивании политики идентичности.

Концепция нарративной идентичности предполагает, что репрезентации как практики представления себя окружению играют значимую роль в формировании нарратируемого Я.

Но одновременно эти самоинтерпретации, учитывающие присутствие зрителя и слушателя, оказываются погруженными в пространство и время личного жизненного опыта.

Иными словами, преодолевается это противостояние между позиционированием мусульманского в публичной и частной сфере, подчеркивается значимость перформативных практик в конституировании мусульманских активностей, а структурирование непубличного пространства оказывается под влиянием дискурсов.

Таким образом, открываются перспективы изучения интерпретативных практик позиционирования мусульманское™ в биографических историях как дискурсивного опыта конструирования в повествовании целостного и связанного во времени Я, как части своего позитивного образа. 

Источник: https://bookucheba.com/sotsiologiya-kulturyi-kniga/islamskaya-diskursivnaya-traditsiya-48090.html

Структуры исламской идентичности

Исламская дискурсивная традиция и нарративная идентичность

Вопросы и задания

  • Выделите главные идеи предложенного текста.
  • В чем автор текста видит особенности ислама?
  • Согласны ли Вы с интерпретацией автором текста понятия»исламский»?
  • Можно ли согласиться с утверждениями автора об особенностяхисторического ислама и его влияния на современный ислам?
  • Существует исламское сообщество, основанное на классическомисламе?

Ответ скрыт в том, смысле, который заложен в значении каждого изэтим слов. «Исламским» является то, что намеренные действующиелица (акторы) делают из этого, и это «делание», конечно,обусловлено видимой [заметной] традицией и преобладающимиусловиями.

Граница считающегося исламским и неисламским неустанавливается исламом, а самими мусульманами: это значит, чтоислам это не пассивное вместилище исламских традиций, так же каких не «определяют» исламские наставления.

Намеренные агенты(purposive agents), такие как улама (улемы) и мусульманетрадиционно производили массу принципов, норм, практик ипредпосылок, постоянно определяя и изменяя определение себя как»мусульман» относительно корана и хадисов.

Эти исторические исвязанные с историей практики и принципы не являются тюрьмой длямусульман, а предоставляют вместо этого намеренным агентамоценочные ресурсы для использования в поведении (образе действий).

Тогда, идентичность — это не унитарность (единство), а состоит изнабора артефактов, происходящих из социальных отношений.Идентичности следует рассматривать ситуационно и стратегически,потому что идентичности — «рамки родства (связей)».

Идентичностьдолжна изучаться с точки зрения участника, потому что личность(человек) принимает решения и придает законченный вид различным иконфликтующим значениям в данной ситуации. Она создает своюидентичность относительно других, и признает «другого»относительно как себя, так и другого.

Наконец, личность (человек)создает карту (схему), чтобы определить его или её: картаидентичности включает социальный и политический ландшафт исуществует для необходимого определения социальных и политическихклассификаций личности и общины (группы).

В рамках своих определенных политических и социальных рамок,мусульмане могут подчеркивать один из многих слоев идентичности:религиозную, этническую, племенную, территориальную илилингвистическую.

Эта многочисленные (сложные) идентичностинаделяют действующих лиц (акторов) возможностью создавать иобсуждать многочисленные (сложные) параллельные значения илояльности (преданности).

Таким образом можно поставить вопросы:Когда и при каких условиях слой исламской идентичностиподчеркивается (акцентируется) больше, чем племенная илиэтническая идентичность? Может ли община обладать одновременносознанием исламской и национальной идентичности? Когда и какисламская идентичность превосходит и окружает себя, или подчиняетсебя этнической или другой лояльности (преданности) и при какихпроцессах исламская идентичность политизируется?

Я утверждаю, что значение исламского политического мышления, какформы макро идентичности, должно пониматься как контекстуальный,относительный и ситуационный феномен.

Поскольку исламское политическое мышление предоставляет контекстдля этно-национализма во многих исламских общинах, мояаргументация подчеркивает, что исламское политическое сознаниепоявляется как реакция на взаимодействие между внутренними(расширение государства, экономические условия) и внешними(международные структуры торговли и политических отношений)силами. Далее, по меньшей мере четыре структуры наполняютотношения между исламом и политической идентичностью, ярассматриваю каждую из них в общем.

… Теоретическая предпосылка, предложенная социологией, гласит:»реальность строится (конструируется) социально», и служитопределением доктринальных основ ислама (Корана и хадисов) изсоциально сконструированных исламских традиций. Мусульманскийобраз поведения и практики не могут постоянно предсказываться изтекстуальных основ…

«Исторический «ислам» не совпадает точно сдоктринальным «исламом». Я утверждаю, что мусульманские практикиследует изучать через анализ «дискурсивных практик», как этоопределяет Мишель Фуко.

Корпус анонимных исторических правил,всегда определен временем и пространством, которые очерчены даннымпериодом и для данного социального, экономического географическогоили лингвистического района, условий действия ясной (отчетливопроизносимой) функции.

Хакан Явуз. Черты исламской идентичности // Central Asian Survey. 1995. Vol.14. N 3.

Ислам — дискурсивная традиция, через которую реализуютсяиндивидуальные потенциальности через обозначение идиом (языка),традиций, ритуалов и символов.

Дискурсивная традиция — это немонолитная структура, формирующая человеческую активность, носкорее идиом активности (деятельности): приглашение участвовать вповседневных опытах общины.

Дискурсивная традиция дает яснопонять, что исламская идентичность артикулируется индивидуальнойактивностью языком традиций, институтов и законов…

Поскольку ислам не имеет существенной социальной и потенциальнойструктуры, изучение Исламской идентичности должно фокусироватьсяна самих мусульманах, а не на Коране и хадисах, даже если текстыпредоставляют базис, по которому мусульмане оценивают идеи иидиомы (язык), предложенные исламской традицией для использованияпри принятии решений и действиях.

Необходимо посмотреть наисламскую идентичность в контексте матриц, взаимодействующихотношений, личностей, практик и событий… Различные интерпретации»мусульманства» оцениваются в сравнении с исламскими текстами -кораном и хадисами, и с контекстом в котором имеет место поведениечеловека.

Филип Хоури констатировал, что ислам «долженрассматриваться как средство выражения политических иэкономических требований, а не как сам по себе импульс(побуждение), стоящий за этими требованиями», но будет большойошибкой характеризовать ислам как чисто следственную (оформляющуюпоследствия) структуру.

К тому же действия мусульман не могутпоняты теологически — а именно, в терминах конечной всеобщей(универсальной) цели, такой как создание исламского государства.

Дискурсивная традиция исследует взаимоотношения между религией иполитической властью не только в терминах (языком), как однаиспользует другую, для обоснования и установления status quo, нокак происходит формирование религиозных практик внутриопределенного властного контекста, поскольку соревнующиеся группыи личности одновременно конструируют конкурирующие интерпретацииидеализированного ислама, чтобы поддержать свои воззрения.

Подходящим контекстом, в котором стоит понимать взаимоотношениямежду исламом и политикой, является контекст глобальных сил -колониализма, господства (доминирования) и мировой системы, атакже как местных норм и факторов.

Например, можно заметить, чтокоммуналистская напряженность (столкновения) между малайцами икитайцами в Малайзии, а также турками и греками на Кипре непроисходят на основе религиозных различий, а скорее сама религияприобрела политическое значение в соревновании за скудныеэкономические выгоды, безопасность или политическую власть.

Хакан Явуз. Черты исламской идентичности // Central Asian Survey. 1995. Vol.14. N 3.

Вопросы и задания

  • Выделите главные идеи предложенного текста.
  • В чем автор текста видит особенности формирования исламскогомышление в целом?
  • Поясните термины, встречающие в тексте: умма, самосознание,исламское политическое сознание (мышление), исламскоенациональное сознание, идентичности.
  • Согласны ли Вы с интерпретацией автором текста особенностейформирования исламское политическое сознание (мышление)?
  • Можно ли согласиться с утверждениями автора об особенностяхисламской идентичности?
  • Какие еще факторы влияют на формирование исламскойидентичности? Приведите примеры

Исламское сознание формировалось и очищалось через дискурсивныепроцессы обсуждавшиеся выше.

Что есть «исламское сознание(самосознание)»? Согласно религиозному учению, каждый верующий -член исламской общины (уммы); однако никто не может проследить(установить происхождение) унитарного исламского государства илиисламского политического сознания из концепции уммы.

Умма — этопридуманная (существующая в воображении) община, группа людей,которые, возможно, никогда не видели друг друга, не разговаривали,или даже не слышали друг о друге, однако знают о существованииобщины верующих. Эта община проявляется в регулярных молитвах,чтении корана, соблюдении религиозных праздников, и в исламскихсимволах.

Исламская община, таким образом, основана на общихисламских практиках и ритуалах. Верность исламской общине являетсякак культурной, так и политической, но это не всегда переводится вполитическое самосознание и едва ли руководит правительственнойполитикой.

Скорее политизация исламской идентичности происходит вответ на определенные социальные и экономические стимулы(раздражители). Исламское политическое мышление — политическиукоренено и культурно оформлено, и поэтому оно не появляется водно и то же время во всех мусульманских обществах. Его неровноеразвитие является результатом расходящихся (дивергентных) именяющихся типов колониального проникновения и социальных перемен.

Исламское политическое мышление, в отличие от этническогонационализма, который имеет тенденцию быть созданныминтеллектуалами и стимулироваться различными методами до тех пор,пока не пропитает общество, может развиваться снизу или сверху.

Таким образом, задача религиозной элиты отличается от задачинационалистической элиты: первая старается артикулировать илиполитизировать религиозные традиции и практики, которые ужесуществуют, тогда как последняя должна сконструировать этикунационализма заново — более долговременный процесс.

Таким образом,хотя обе идеологии имеют сходные конечные цели и похожи в том, чтоих границы подвижны (не зафиксированы), и подчиняются постоянномуприспособлению в ответ на меняющиеся социальные, экономические иполитические обстоятельства, они существенно отличаются впроцессах их создания и проявления. Главными признаками исламскойидентичности являются:

  1. уникальная концепция власти и преданности (подчинения), которую она несет;
  2. специальное отношение к другим идентичностям, которое она развивает;
  3. особый метод ее создания — диалектический, не зафиксированный в тексте Корана, и потому отраженный в ее границах, которые меняются в зависимости от главных кризисов.

Исламская идентичность несет в себе специальную и отличную отдругих концепцию власти (авторитета) и преданности, в которойвласть (авторитет) и идентичность соотносятся (коррелируют) ипредопределяют друг друга: первое не может существовать безвторого и наоборот.

Особые типы поведения и персоны признаютсяавторитетными на языке рамок взаимоотношений. Таким образом,власть (авторитет) внедряется в установленные властно-управляемыероли, а эти роли, в свою очередь, социально конструируются впроцессе практик.

К тому же мусульмане четко выразили(артикулировали) свою реакцию на ухудшавшиеся политические иэкономические условия на «исламском языке» (идиоме), через которыйличность оценивает и стремится к универсальным целям равенства,справедливости и свободы от угнетения.

Таким образом, чтобы понятьразличные исламские ответы на проникновение запада в XIX и XXвеках, необходимо отделить социальные движения от их религиозныхпроявлений. Строительство наций-государств европейскими силамипридало политический характер исламским символам, хотя этаполитизация не проистекала из корана.

Ношение «правильного» платьяв Турции и Франции — это не религиозный феномен, а скорее поискиидентичности и признания. Ношение «правильного» платья длямусульманской женщины — это артикуляция ее самоидентификации.

Идентичность принимает форму или меняется в зависимости от личностногопонимания отношений «Сам»-«Собственная личность» и «Другой»(«Иной»)(«Self»/»Other»). У мусульман есть множество идентичностей -локальных, национальных, региональных, племенных, лингвистических,этнических — в добавлении к их исламской.

Исламская идентичностьприобретает смысл в связи с этими сопутствующими, некоторые из нихпредопределяют друг друга, однако, если нам необходимо определитькак они приобретают политический смысл и трансформируются,необходимо понять все эти социальные и культурные категории всвязи с тем как отличается в главном или далеко от них стоит»Важный Другой». На микро-уровне личное самосознание самогоотносительно к его осознанию других, и взаимоотношение между»Сам»/»Другой» — диалектичное. Оттоманский панисламский ВажныйДругой был использован для создания гомогенной (однородной)европейской идентичности, в то время как Мусульманский Туроквыполнял эту роль для Европы XIX века и являлся существеннойантиномией (противоречием, парадоксом) в европейском определении»Сам»-«Собственная личность». Европейская истолкование варварскогоМусульманского Турка, в свою очередь, повлияло на мусульманскоепонимание «Западного Другого» («Иного»). Таким образом, оба «Себя»- европейское колониальное и мусульманское — зависят друг от другаиз-за своего самоопределения (в дефинициях) и существования.

Установление ясно определенного «Другого» как противопоставление»Себя» не диктует исключительную и бесспорную форму «Себя».Идентичности могу меняться (трансформироваться) при определенныхполитических и социально-экономических условия без переопределения»Другого».

Множественные идентичности будучи относительными исоставляющими единое целое (интегративными). Личность можетизвлекать на первый план разные или зависящие от контекста чертыидентичности.

В таком случае, не существует ни одной истиннойцентральной идентичности или образа, в котором может находитьсяподлинная (аутентичная) идентичность: существуют только культурныестратегии, которые могут быть использованы при столкновении сразнообразными ситуациями.

Плюрализм племенных, лингвистических,региональных и религиозных идентичностей предлагает выбор изнескольких таких стратегий при принятии мер в разных конкретныхситуациях, в которых личность ищет значение своей среды.Распределение значений для разных элементов его мира являетсяключевым (существенным), если личность стремится к самореализации.

Идентичности — культурные рамки, внутри которых мусульманскиедействия становятся значимыми, и репродукция (воспроизведение)исламской национальной (внутренней) идентичности полностью зависитот интернациональных (внешних) действий мусульман, Отсюдавытекает, что идентичности формируют мусульманское пониманиесоциальных и политических условий.

А эти идентичности, в своюочередь, сформированы социальными, экономическими и политическимиусловиями данного общества. В самом деле, общее пониманиеисламской идентичности не является устойчивым, а находит себя впостоянном движении (изменении) контекста.

Однако определение ироль каждого из слоев (уровней) чьей-либо идентичности должнопретерпевать изменения всякий раз, когда меняющаяся средаоткрывает необходимость для новых переговоров об отношениях междуними с целью нового базиса для самореализации. Разные слои(уровни) идентичности представляют разные стадии самосознания, ккоторому приходит личность, поскольку ищет согласования своеговнутреннего мира с внешним.

Самореализация происходит потому, что личность раскрашивает(изображает) свой политический и социальный ландшафт в краскахсвоего внутреннего сознания — своей идентичности — и, в своюочередь, наблюдает эту идентичность выраженной в политических иэкономических институтах.

Одним из главных изображений личностногополитического пейзажа — в процессе, которого, обычно,закладывается начало, а затем им манипулирует современноегосударство — является национализм. Процесс «влечет за собойсоздание естественного гражданина», особый вид субъекта сопределенным родом исторического мышления, с особым взглядом навласть, и чувством себя.

Для мусульман, это означает, чтонациональные идентичности часто приобретают легимитность иудостоверяются через исламские символы.

Хакан Явуз. Черты исламской идентичности // Central Asian Survey. 1995. Vol.14. N 3.

Источник: http://yspu.org/hreader/3/?in=2.4

Два типа империй в период раннего Нового времени

Исламская дискурсивная традиция и нарративная идентичность
sh: 1: —format=html: not found

Большая империя, как и большой пирог, легче всего съедается с краев.

Бенджамин Франклин,
(политический деятель)

В эпоху раннего Нового времени, когда в Западной Европе наметился переход к капиталистическому способу производства, а на Востоке и в России господствовал докапиталистический строй, условно называемый азиатским способом производства, собственно многокультурная и многоэтничная империя, а не национальное государство являла собой самый распространенный и привычный способ существования человеческих сообществ.

На рубеже XVII-XVIII вв. в мире насчитывалось немало империй и имперских государств, которые официально империями не назывались. Однако если мы применим к ним ряд ключевых и общепризнанных признаков империй, мы можем смело назвать их таковыми.

Перечислим эти признаки: наличие единого имперского центра в главе с монархом (необязательно императором) и лояльность ему, а не нации, или элите; наличие имперской идеологии (последняя может быть выражена в явной форме или скрытой; заключена в религиозную форму, или быть светской по содержанию); постоянное расширение территорий через войну и захваты; отсутствие унификации и однородности в управлении разнородными (в этнокультурном и религиозном плане) территориями; ассиметричность в правовом отношении отдельных территорий.

Последний признак обычно увязывают с традиционным делением на господствующую метрополию и эксплуатируемые колонии. Однако такое деление в классическом виде встречается в заморских империях европейских держав, а не в континентальных империях подобно Османской и Российской.

Итак, в мировом пространстве раннего Нового времени мы наблюдаем китайскую империю Цинов, клонящиеся к упадку империи Великих Моголов и Ирана династии Сефевидов, Османскую и Российские империи (зарождение последней не следует привязывать к эпохи Петра, а значительно раньше). Затем идет целый список европейских империй преимущественно морских(исключение составляют Австрийская империя Габсбургов), а именно: Голландская, Французская, Британская, Португальская и Испанская империи.

В последнем списке Голландская империя, или вернее государство имперского типа будет сильно отличаться от всех империй классического типа, по отсутствию ряда признаков. Напомним, что Голландия в XVII-XVIII вв. была республикой, не монархией. Здесь также не было четкого единого имперского центра, сложно было бы и определить имперскую идеологию.

В конце концов, именно купцы и капиталисты, представляющие собой больше интересы частных корпораций, а не государства являлись здесь проводниками и агентами имперских захватов. Однако наличие крупных заморских колоний с дифференциацией их управления все говорит о том, что и Голландию можно назвать империей, правда очень специфичной и только по некоторым признакам.

При ближайшем рассмотрении империи раннего Нового времени делятся на континентальные расположенные преимущественно в Азии (исключение составляет австрийская империя Габсбургов, которая была континентальной) морские, или модерные, расположенные в Европе.

Категория модерна к таким империям прилагается далеко не ради модного описания социальной действительности.

Империи модерна от древних империй отличались наличием бесправных туземных колоний, уровнем развития капиталистического рынка, современных технологиях и национализме-чувстве, объединяющем всех подданных/граждан метрополии независимо от их имущественного неравенства.

Собственно европейские империи эпохи раннего модерна, постепенно изживали свою имперскость в европейском центре-метрополии и создавали колониальные империи за пределами Европы. Это объяснялось тем, что в Европе под сенью династического абсолютизма формировалась идея нации-государства, где все граждане имеют одинаковые права и обязанности.

Идея народного суверенитета и равных прав для граждан единой нации, безусловно, подрывали имперское разнообразие и сословную иерархичность европейских государств.

К тому же необычная пестрота европейских народов сосредоточенных на небольшой территории европейского полуострова при относительной военной и экономической силе их правителей и этнонациональной сплоченности обществ, не давали возможность завоевывать здесь большие пространства для организации империй.

Оставался один путь, используя военное и организационное превосходство завоевывать территории за морями там организовывать империи.

Причем в отличие от азиатских государств и России (исключение составляет завоевание Сибири), европейские страны при завоевании заморских территорий активно использовали деловитость и административную энергию частных лиц: авантюристов, коммерсантов, религиозных миссионеров и простых граждан, порой бежавших от нужды из метрополии в колонии. Не силой государств, а силой частных коммерческих компаний создавались обширные колониальные владения Голландии, Великобритании.

Другое дело, что крупнейших торговых компаний (Вест-Индская, Ост-Индская и др.) всегда поддерживало «родное» государство- деньгами, оружием, солдатами.

Такая помощь оказывалась далеко не лишней, когда своим коммерсантам и их агентам в далеких колониях угрожали местные народы, и что еще часто бывало, другие европейские колонизаторы-соперники.

К тому же при тесном государственно-частном партнерстве европейские колонисты постоянно перемещались с государственной службы на коммерческую, и обратно.

Такой альянс (частно-государственный) оказывался чрезвычайно эффективным и в завоевании новых территорий в защите своих колоний от захватчиков и соперников.

Европейские государства, такие как Голландия и Англия которые в большей степени, чем другие (особенно Португалия и Испания) использовали торгово-государственное партнерство в проведении колонизаторской политики, достигали и больших результатов.

Но главным преимуществом европейских колониальных империй по сравнению с континентальными и традиционными империями Востока было в постоянном совершенствовании их государственного аппарата и управления, системы образования и военного дела, на основе рациональных знаний, а не веру в традицию и религиозные культы. Вот почему их и следует называть империями модерна (по Д. Бурбанк, Ф. Купер).

Европейские колониальные империи существенно отличались также от всех неевропейских империй (Османской, Российской, империи Великих Моголов и т.д.), четким делением на метрополию и колонии.

По отношении к последним и проживающим там туземцам, европейские колонисты вели себя далеко не «по-джентельменски», исходя из расово-культурных представлений о своем цивилизационном превосходстве над более отсталыми и покоренными народами.

Отсюда с самого начала в колониях выстраивалась практика сегрегации: отдельного проживания европейских колонистов и местного, туземного населения. По отношению к последним, европейцы вели себя более нетерпимо, чем это делали русские, или османские чиновники и колонисты.

Смешанные браки и вовсе не допускались между расово и культурно неполноценными обществами: европейцами и туземцами.

Разный правовой статус и разные права и обязанности между европейцами в метрополии и туземцами в их колониях, являлось визитной карточкой всех европейских колониальных империй.

Во многом это подкреплялось своеобразной просветительско-цивилизаторской идеологией западноевропейцев, с явным расистским «душком». При которой Европа считала себя «единственной Цивилизацией», во всем противостоящей «варварским» и «недоразвитым» народам обеих Америк, Африки и Азии.

Особняком от заморско-колониальных империй Запада стояла восточно-европейская полуконтинентальная империя австрийских Габсбургов, которая став великой державой после окончания войны за «Испанское наследство» (1714) претендовала на первые места в Европе, но при этом не имела заморских колоний. Еще с XVI в.

австрийские Габсбурги бессменно стали занимать престол единственной тогда в Европе «Священной Римской империи» — государства многоэтнического, но предельно децентрализованного, где фигура императора была лишь символической, но лишенной реальной власти над практически самостоятельными государствами внутри ее. Сейчас бы такое государство назвали конфедерацией.

Другое дело — обширная территория — непосредственно подчиняющая Габсбургам.

Своеобразие данного государства в отсутствии заморских колоний и морской торговли, по сравнению с Англией и Францией. А также в большой и пестрой мультикультурности европейских территорий, объединенных династическим единством Габсбургов.

По словам белорусского историка Ярослава Шимова: «Габсбургам пришлось на протяжении очень долгого времени- с начала столетия вплоть до окончания Первой мировой войны- управлять конгломератом земель, населенных народами, принадлежащими к разным языковым группам- германской, романской, славянской, финно-угорской- и обладающими во многом несхожимыми культурами». Последнее делает империю Габсбургов очень похожей на империю Романовых.

В тоже время многосоставная Австрийская империя, в силу своей европейской традиции и культуры, урбанизации и просвещения, заметно отличалась от континентальных империй Востока и даже России. Особенно во время правления просвещенных монархов Марии Терезии (1740- 1780) и Иосифа II (1780-1790).

Важным отличием империи Габсбургов от азиатских империй состояло в наличие территориально-культурной метрополии, своего рода «первого мира» — немецкой Австрии, чья элита (военная и административная) задавала доминирующий тон развитию всей империи и ее многочисленных провинций (Венгрии, Чехии, Трансильвании, Галиции и т.д.).

Впрочем, немецкому элементу в империи активно оппонировала Венгрия, вернее ее дворянство, склонное к сепаратизму.

А вот полуимперская и полуконфедеративная Речь Посполитая, так и не смогла стать полноценной империей ни в XVII, ни в XVIII веках, хотя из своего многоэтничного и разностатусного правового положения населения (особенно касается малороссов и белорусов) была близка к тому.

Главной причиной этого явилась слабость власти монарха- который выбирался на съезде (сейме) польской шляхтой и во всем зависел от них. Да и собственно это слабоцентрализованное государство воспринималось современниками как республика (Речь Посполитая — польск.

Rzeczpospolita — республика), а не как монархия.

В XVIII веке ее судьба оказалось печальной, из-за своей политической слабости, Речь Посполитая превратилась в пассивный объект внешней политики соседних держав и во второй половине века исчезла с карты мира: была поделена между Россией Австрией и Пруссией.

Совсем по-другому, происходило формирование империй в Азии, России, Африки и доколумбовой Америки (империя инков). Здесь государств было «всем» и все контролировало, включая и частную торговлю.

Коммерсант и купец, в отличие от обуржузившейся Европы, здесь занимал низшую социальную иерархию по сравнению с чиновником, военным и выступало скорее «дойной коровой», для последних.

Именно милитаристское государство, с его аппаратом чиновников и армией (как это было в маньчжурском Китае при Цинах, османских султанах, российских царях и императорах), а не знать, частные лица, выступали главным и даже порой единственным субъектом в создании империй завоевании новых территорий.

Этому способствовал и то обстоятельство, что в отличие от маленькой, сверхвооруженной милитаристской Европы, в Евразии были огромные территории с проживающими народами и племенами которые не успели создать сильные государства и поэтому могли послужить легкой добычей для «народов- империостроителей».

Поэтому в таком типе империй ведущая роль принадлежала не купцам и торговле, а государственному аппарату и армии, иногда духовенству, которые при общей неразвитости коммуникаций на огромных территориях империи помогали осуществлять контроль центра над окраинами и провинциями.

В континентальных империях Востока сохранялся вековой традиционный уклад жизни, религиозные верования и духовенство узаконивали имперский порядок власти, при этом крайне негативно относились к любым заимствованиям с европейского Запада.

Изоляционистскую политику проводила не только имперско-сегунская Япония (из-за моноэтнического состава нельзя ее назвать империей), но и во многом Цинский Китай, особенно при императоре Цяньлуне.

Зато Российская империя, начиная с первого императора Петра Великого, наоборот, в активной политике европеизации всех сторон жизни видела залог своего могущества и процветания.

Неевропейский, точнее евроазиатский тип империй как уже говорилось, характеризовался огромной ролью чиновников и армии, но в отсутствие на завоеванных провинциях большой массы колонистов, в империях такого типа проявляли большую терпимость к покоренным народам, особенно к их религиозным верованиям, традициям.

Покоренную туземную знать, которая принимала господство империи, активно интегрировали в общеимперскую знать. Хотя не всегда на равных.

Ярким примером может служить маньчжуро-китайская империя Цинов, где завоеватели маньчжуры отвели более подчиненную роль китайскому населению, хотя и инкорпорировали китайскую элиту в государственный аппарат, но строго на вторых и третьих ролях.

Но даже подобная практика интеграции покоренных народов в империи Цин, а тем более в культурно более терпимых империях Османской и Российской, было немыслимым в европейских колониальных империях, где представители туземной знати всегда считались людьми «низшего сорта» и поэтому не могли быть допущены в общеимперскую знать. Последнее было зарезервировано исключительно за представителями белого населения метрополии.

В евроазиатских империях все был наоборот, главное считалось лояльность и преданность к имперскому центру и в этом случае за туземной знатью могли ставить все их привилегии и льготы и даже дать возможность служить в самой столице империи. Таких примеров в истории Российской, Османской, Персидской и Могольской империй было немало.

Геополитика также играла ведущую роль в подъеме, могуществе и упадке империй как западноевропейских, так и евроазиатских. Войны между империями велись непрерывно, заставляя одних с боями отступать и терять территории, других овладевать новыми территориями, их осваивать.

В XVIII веке, особенно Португальская, но также Испанская и даже буржуазная Нидерландская империи пребывали в состоянии упадка или неуклонного падения своего влияния и могущества. Весь XVIII век вели масштабную (на всех континентах) ожесточенную геополитическую дуэль: Французская и Британская империи. С 1763 г.

чаша весов все больше склонялась в пользу более буржуазной Англии, чем сословно-династической Франции.

Для Российской империи XVIII век был самым «славным веком», когда русские войска вышли к берегам Балтики и Черного моря, дважды стояли в центральной Европе (во время Северной и Семилетней войн) и неоднократно разгромили в войнах еще могущественную Османскую империю. Для Османской империи XVIII столетие стало началом длительного упадка, сопровождавшееся рядом проигранных войн России, постоянными мятежами провинций. И все равно, это была тогда еще могущественная империя.

Чего не скажешь о шиитской Персии, которая после смерти шаха Надира (1747), пребывала в состоянии глубокого политического упадка, в которой феодально-клановые междоусобицы в течении нескольких десятков лет сотрясали страну.

А вот империя Великих Моголов в XVIII веке и вовсе развалилась на части, что облегчило завоевание всего многокультурного Индостана англичанами.

Зато для Цинской империи Китая XVIII век стал веком имперского могущества и расцвета и покорения целого ряда территорий (Джунгарии, Тибета, Восточного Туркестана).

И, тем не менее начало XIX века все евроазиатские континентальные империи, за исключением в военном и бюрократическом отношении модернизированной империи Романовых, вошли в состоянии структурного кризиса.

Этот кризис облегчал колониальную экспансию против них модерных европейских держав Англии и Франции, которые продолжали расширять свои заморские империи за счет африканских и азиатских территорий.

Причем все возрастающее колониальное давление со стороны буржуазных империй Запада еще больше усугубила кризис власти континентальных и традиционных империй Востока.

Бакланов В.И.     Дата: 2013-12-10     27698    

Можно также почитать из рубрики: Многообразие идентичностей

Вячеслав Бакланов

Вячеслав Бакланов.

Вячеслав Бакланов.

Вячеслав Бакланов.

Вячеслав Бакланов.

Добавить комментарии:

Источник: http://historick.ru/view_post.php?cat=4&id=5

Book for ucheba
Добавить комментарий