Песнь 4

Александр Пушкин ~ Руслан и Людмила. Песнь четвертая

Песнь 4

Александр Пушкин

~~~*~~~~*~~~~*~~~~*~~~~

ПЕСНЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Я каждый день, восстав от сна,

Благодарю сердечно бога

За то, что в наши времена

Волшебников не так уж много.

К тому же — честь и слава им! —

Женитьбы наши безопасны…

Их замыслы не так ужасны

Мужьям, девицам молодым.

Но есть волшебники другие,

Которых ненавижу я:

Улыбка, очи голубые

И голос милый — о друзья!

Не верьте им: они лукавы!

Страшитесь, подражая мне,

Их упоительной отравы,

И почивайте в тишине.

Поэзии чудесный гений,

Певец таинственных видений,

Любви, мечтаний и чертей,

Могил и рая верный житель

И музы ветреной моей

Наперсник, пестун и хранитель!

Прости мне, северный Орфей,

Что в повести моей забавной

Теперь вослед тебе лечу

И лиру музы своенравной

Во лжи прелестной обличу.

Друзья мои, вы все слыхали,

Как бесу в древни дни злодей

Предал сперва себя с печали

А там и души дочерей;

Как после щедрым подаяньем,

Молитвой, верой, и постом,

И непритворным покаяньем

Снискал заступника в святом;

Как умер он и как заснули

Его двенадцать дочерей:

И нас пленили, ужаснули

Картины тайных сих ночей,

Сии чудесные виденья,

Сей мрачный бес, сей божий гнев,

Живые грешника мученья

И прелесть непорочных дев.

Мы с ними плакали, бродили

Вокруг зубчатых замка стен,

И сердцем тронутым любили

Их тихий сон, их тихий плен;

Душой Вадима призывали,

И пробужденье зрели их,

И часто инокинь святых

На гроб отцовский провожали.

И что ж, возможно ль?.. нам солгали!

Но правду возвещу ли я?..

Младой Ратмир, направя к югу

Нетерпеливый бег коня,

Уж думал пред закатом дня

Нагнать Русланову супругу.

Но день багряный вечерел;

Напрасно витязь пред собою

В туманы дальние смотрел:

Всё было пусто над рекою.

Зари последний луч горел

Над ярко позлащенным бором.

Наш витязь мимо черных скал

Тихонько проезжал и взором

Ночлега меж дерев искал.

Он на долину выезжает

И видит: замок на скалах

Зубчаты стены возвышает;

Чернеют башни на углах;

И дева по стене высокой,

Как в море лебедь одинокий,

Идет, зарей освещена;

И девы песнь едва слышна

Долины в тишине глубокой.

«Ложится в поле мрак ночной;

От волн поднялся ветер хладный.

Уж поздно, путник молодой!

Укройся в терем наш отрадный.

Здесь ночью нега и покой,

А днем и шум, и пированье.

Приди на дружное призванье,

Приди, о путник молодой!

У нас найдешь красавиц рой;

Их нежны речи и лобзанье.

Приди на тайное призванье,

Приди, о путник молодой!

Тебе мы с утренней зарей

Наполним кубок на прощанье.

Приди на мирное призванье,

Приди, о путник молодой!

Ложится в поле мрак ночной;

От волн поднялся ветер хладный.

Уж поздно, путник молодой!

Укройся в терем наш отрадный».

Она манит, она поет:

И юный хан уж под стеною;

Его встречают у ворот

Девицы красные толпою;

При шуме ласковых речей

Он окружен; с него не сводят

Они пленительных очей;

Две девицы коня уводят;

В чертоги входит хан младой,

За ним отшельниц милых рой;

Одна снимает шлем крылатый,

Другая кованые латы,

Та меч берет, та пыльный щит;

Одежда неги заменит

Железные доспехи брани.

Но прежде юношу ведут

К великолепной русской бане.

Уж волны дымные текут

В ее серебряные чаны,

И брызжут хладные фонтаны;

Разостлан роскошью ковер;

На нем усталый хан ложится;

Прозрачный пар над ним клубится;

Потупя неги полный взор,

Прелестные, полунагие,

В заботе нежной и немой,

Вкруг хана девы молодые

Теснятся резвою толпой.

Над рыцарем иная машет

Ветвями молодых берез,

И жар от них душистый пашет;

Другая соком вешних роз

Усталы члены прохлаждает

И в ароматах потопляет

Темнокудрявые власы.

Восторгом витязь упоенный

Уже забыл Людмилы пленной

Недавно милые красы;

Томится сладостным желаньем;

Бродящий взор его блестит,

И, полный страстным ожиданьем,

Он тает сердцем, он горит.

Но вот выходит он из бани.

Одетый в бархатные ткани,

В кругу прелестных дев, Ратмир

Садится за богатый пир.

Я не Омер: в стихах высоких

Он может воспевать один

Обеды греческих дружин

И звон, и пену чаш глубоких.

Милее, по следам Парни,

Мне славить лирою небрежной

И наготу в ночной тени,

И поцелуй любови нежной!

Луною замок озарен;

Я вижу терем отдаленный,

Где витязь томный, воспаленный

Вкушает одинокий сон;

Его чело, его ланиты

Мгновенным пламенем горят;

Его уста полуоткрыты

Лобзанье тайное манят;

Он страстно, медленно вздыхает,

Он видит их — и в пылком сне

Покровы к сердцу прижимает.

Но вот в глубокой тишине

Дверь отворилась; пол ревнивый

Скрыпит под ножкой торопливой,

И при серебряной луне

Мелькнула дева. Сны крылаты,

Сокройтесь, отлетите прочь!

Проснись — твоя настала ночь!

Проснися — дорог миг утраты!..

Она подходит, он лежит

И в сладострастной неге дремлет;

Покров его с одра скользит,

И жаркий пух чело объемлет.

В молчанье дева перед ним

Стоит недвижно, бездыханна,

Как лицемерная Диана

Пред милым пастырем своим;

И вот она, на ложе хана

Коленом опершись одним,

Вздохнув, лицо к нему склоняет

С томленьем, с трепетом живым

И сон счастливца прерывает

Лобзаньем страстным и немым…

Но, други, девственная лира

Умолкла под моей рукой;

Слабеет робкий голос мой —

Оставим юного Ратмира;

Не смею песней продолжать:

Руслан нас должен занимать,

Руслан, сей витязь беспримерный,

В душе герой, любовник верный.

Упорным боем утомлен,

Под богатырской головою

Он сладостный вкушает сон.

Но вот уж раннею зарею

Сияет тихий небосклон;

Всё ясно; утра луч игривый

Главы косматый лоб златит.

Руслан встает, и конь ретивый

Уж витязя стрелою мчит.

И дни бегут; желтеют нивы;

С дерев спадает дряхлый лист;

В лесах осенний ветра свист

Певиц пернатых заглушает;

Тяжелый, пасмурный туман

Нагие холмы обвивает;

Зима приближилась — Руслан

Свой путь отважно продолжает

На дальный север; с каждым днем

Преграды новые встречает:

То бьется он с богатырем,

То с ведьмою, то с великаном,

То лунной ночью видит он,

Как будто сквозь волшебный сон,

Окружены седым туманом,

Русалки, тихо на ветвях

Качаясь, витязя младого

С улыбкой хитрой на устах

Манят, не говоря ни слова…

Но, тайным промыслом храним,

Бесстрашный витязь невредим;

В его душе желанье дремлет,

Он их не видит, им не внемлет,

Одна Людмила всюду с ним.

Но между тем, никем не зрима,

От нападений колдуна

Волшебной шапкою хранима,

Что делает моя княжна,

Моя прекрасная Людмила?

Она, безмолвна и уныла,

Одна гуляет по садам,

О друге мыслит и вздыхает

Иль, волю дав своим мечтам,

К родимым киевским полям

В забвенье сердца улетает;

Отца и братьев обнимает,

Подружек видит молодых

И старых мамушек своих —

Забыты плен и разлученье!

Но вскоре бедная княжна

Свое теряет заблужденье

И вновь уныла и одна.

Рабы влюбленного злодея,

И день и ночь, сидеть не смея,

Меж тем по замку, по садам

Прелестной пленницы искали,

Метались, громко призывали,

Однако всё по пустякам.

Людмила ими забавлялась:

В волшебных рощах иногда

Без шапки вдруг она являлась

И кликала: «Сюда, сюда!»

И все бросались к ней толпою;

Но в сторону — незрима вдруг —

Она неслышною стопою

От хищных убегала рук.

Везде всечасно замечали

Ее минутные следы:

То позлащенные плоды

На шумных ветвях исчезали,

То капли ключевой воды

На луг измятый упадали:

Тогда наверно в замке знали,

Что пьет иль кушает княжна.

На ветвях кедра иль березы

Скрываясь по ночам, она

Минутного искала сна —

Но только проливала слезы,

Звала супруга и покой,

Томилась грустью и зевотой,

И редко, редко пред зарей,

Склонясь ко древу головой,

Дремала тонкою дремотой;

Едва редела ночи мгла,

Людмила к водопаду шла

Умыться хладною струею:

Сам карла утренней порою

Однажды видел из палат,

Как под невидимой рукою

Плескал и брызгал водопад.

С своей обычною тоскою

До новой ночи, здесь и там,

Она бродила по садам;

Нередко под вечер слыхали

Ее приятный голосок;

Нередко в рощах поднимали

Иль ею брошенный венок,

Или клочки персидской шали,

Или заплаканный платок.

Жестокой страстью уязвленный,

Досадой, злобой омраченный,

Колдун решился наконец

Поймать Людмилу непременно.

Так Лемноса хромой кузнец,

Прияв супружеский венец

Из рук прелестной Цитереи,

Раскинул сеть ее красам,

Открыв насмешливым богам

Киприды нежные затеи…

Скучая, бедная княжна

В прохладе мраморной беседки

Сидела тихо близ окна

И сквозь колеблемые ветки

Смотрела на цветущий луг.

Вдруг слышит — кличут: «Милый друг!» —

И видит верного Руслана.

Его черты, походка, стан;

Но бледен он, в очах туман

И на бедре живая рана —

В ней сердце дрогнуло. «Руслан!

Руслан!.. он точно!» И стрелою

К супругу пленница летит,

В слезах, трепеща, говорит:

«Ты здесь… ты ранен… что с тобою?»

Уже достигла, обняла:

О ужас… призрак исчезает!

Княжна в сетях; с ее чела

На землю шапка упадает.

Хладея, слышит грозный крик:

«Она моя!» — и в тот же миг

Зрит колдуна перед очами.

Раздался девы жалкий стон,

Падет без чувств — и дивный сон

Объял несчастную крылами.

Что будет с бедною княжной!

О страшный вид: волшебник хилый

Ласкает дерзостной рукой

Младые прелести Людмилы!

Ужели счастлив будет он?

Чу… вдруг раздался рога звон,

И кто-то карлу вызывает.

В смятенье, бледный чародей

На деву шапку надевает;

Трубят опять: звучней, звучней!

И он летит к безвестной встрече,

Закинув бороду за плечи.

 Александр Пушкин ~ Руслан и Людмила. Песнь первая

Краткое содержание поэмы Пушкина «Руслан и Людмила»

Источник: http://ParnasSe.ru/klassika/pushkin-aleksandr-sergeevich/ruslan-i-lyudmila-pesn-chetvertaja.html

Песнь 4. Ирмос:

Песнь 4

(Дословный перевод) На божественной страже вещающий о Боге Аввакум пусть встанет с нами и покажет светоносного ангела, громко говорящего: «Сегодня спасение миру, ибо воскрес Христос, потому что Он всесильный».

(Славянский текст) На божественней стражи, богоглаголивый Аввакум да станет с нами и покажет светоносна ангела, ясно глаголюща: днесь спасение миру, яко воскресе Христос, яко Всесилен.

(Перевод Ловягина) Богоглаголивый Аввакум да станет с нами на Божественной страже и покажет светоносного Ангела, ясно восклицающего: ныне спасение миру, ибо воскрес Христос, как всесильный (Авв. 2, 1; Ис. 9, 6).

Толкование

И за первые тропари поистине достоин восхищения этот соименный благодати певец, и за настоящий ирмос четвертой песни он достоин похвалы и изумления, потому что он, если в первой и третьей песнях и позаимствовал многие изречения из слова на Пасху Григория Богослова, однако само предисловие упомянутого слова «На страже моей встану» произносит чудный Аввакум, а Дамаскин сохранил его слова ради того, чтобы удобно и чрезвычайно мудро привести ирмос в соответствие с четвертой песнью Аввакума. Поскольку же истолкование настоящего тропаря трудно для восприятия и неясно, ради этого нам следует здесь, в начале, сказать о словах Аввакума и о видении, которое видел Григорий Богослов, и тогда уже истолковать ирмос, чтобы его толкование для всех стало удобопонятным.

Пророк Аввакум, поскольку видел, что многие соблазняются Промыслом и судами Божиими и думают: как будто бы Бог пренебрегает тем, что нечестивые и неправедные презирают и пожирают благочестивых и праведных, – захотел испытать непостижимые судьбы Божии.

Поэтому он говорит: «На стражи моей стану, и взыду на камень, и посмотрю еже видети, что возглаголет во мне (Господь) и что отвещаю на обличение мое» (Авв. 2, 1).

Смысл этих пророческих слов, согласно толкователю Никите, следующий: я хочу сохранить свой ум возвышающимся над всяким мирским попечением через трезвение, внимание и умную молитву (ибо стражей называется трезвение, сердечное внимание и умная молитва), и таким образом через умную эту стражу взойду, словно на камень твердый и непоколебимый, на высоту созерцания, и оттуда, словно с вершины горы и высокого места, буду рассуждать о том, какие слова возглаголал мне Бог, и о том, что я должен ответить на обличение, то есть на упреки упомянутых соблазняющихся.

Эти слова Аввакума Григорий Богослов согласовал с темой Воскресения, потому что сам Аввакум под стражей подразумевал не трезвение ума и внимание, но данное ему достоинство и созерцание первосвященства, ибо архиереям, посредникам между Богом и людьми, позволено стремиться к ним и видеть это с помощью собственного ума, само собой.

А те, которые говорят (к ним относится и Иосиф Вриенний, утверждающий, что явившийся Богослову ангел был Гавриил – слово второе на Благовещение), что в видении, бывшем по мановению Божию, видел Богослов ангела и слышал произносимое им, весьма уклоняются от истины, потому что говорят не в соответствии со словами Богослова.

Сам он, делая предисловие в своем слове на Пасху, говорит так: «На стражи моей стану, говорит чудный Аввакум. Стану с ним ныне и я, по данным мне от Духа власти и созерцанию; посмотрю и узнаю, что будет мне показано и что возглаголано. Я стоял и смотрел: и вот, муж восшедший на облака… и образ как образ Ангела…

Он воскликнул громким голосом и сказал: “Ныне спасение миру, миру видимому и миру невидимому!”»

Итак, после того как это было заранее обдумано, священный певец заимствует слова и Аввакума, и Богослова и говорит: «Пророк Аввакум, некогда вставший на страже своего ума, пусть встанет и с нами сегодня».

Надлежащим образом он называет имя Аввакума, для того чтобы показать, что эта песнь и этот канон своей темой имеют Воскресение и пробуждение Господа, потому что имя Аввакум толкуется как «отец пробуждения».

Потом говорит: «Аввакум (или сам пророк, или говорящий от лица Аввакума Богослов) пусть покажет нам того сияющего ангела, который явился в духовном созерцании и произнес: “Сегодня спасения миру”».

Песнописец не добавляет остальные слова ангела: «Миру видимому и миру невидимому», но оставляет их, потому что он сказал их раньше в тропаре первой песни, когда написал: «Да празднует же мир, видимый же весь и невидимый». Сказал же, что созерцаемый ангел возопил громко (θιαπρυσιως), то есть голосом, столь же блистающим, как огонь и свет, потому что само слово diaprus…wj происходит от слова «огонь» (pàr) с перестановкой буквы r, как и слово «четвертый» из tštarton превращается в tštraton, и «висок» – из kÒtrafon в krÒtafon, и множество подобных случаев встречается у поэтов.

Почему же певец добавил в конце тропаря «Яко воскресе Христос яко всесилен»? Для того чтобы показать, что Христово Воскресение превосходит все пределы и законы природы, и было делом и свершением одного только всесильного Божества, для которого никакое дело не является невозможным, ибо Оно одно всесильно.

Павел, показывая это, говорил: «По действу державы крепости Его, юже содея о Христе (имеется в виду Отец), воскресив Его от мертвых» (Еф. 1, 19–20), и еще: «Ибо аще и распят бысть от немощи, но жив есть от силы Божия» (2Кор. 13, 4), и еще: «Якоже воста Христос от мертвых славою (то есть Божеством) Отчею» (Рим.

 6, 4). Поэтому и Златоуст, объясняя изречение Иакова «Уснул еси яко лев и яко скимен, кто возбудит Его» (Быт.

 49, 9), говорит так: «Его смерть он назвал успением и сном, и со смертью соединил воскресение, говоря: “Кто возбудит Его?” Никто другой, как только Он Сам Себя» (Слово на изречение «Отче, аще возможно»).

(Дословный перевод) Мужского пола, потому что Он раскрыл девствующую утробу, явился Христос; поскольку же Он – снедь (βροτὁς)9, то был назван агнцем, непорочным же – как не вкусивший скверны, наша Пасха, и поскольку Он Бог истинный, то совершенным назван.

(Славянский текст) Мужеский убо пол, яко разверзый девственную утробу, явися Христос: яко человек же, агнец наречеся: непорочен же, яко невкусен скверны, наша Пасха, и яко Бог истинен, совершен речеся.

(Перевод Ловягина) Наша Пасха – мужеский пол, так как разверзший девственную утробу есть Христос; Он назван агнцем, как предлагаемый в снедь, – непорочным, как непричастный нечистоты (греха), а как истинный Бог – наречен совершенным (Исх. 12, 5–11; Ин. 6, 54).

Толкование

И этот тропарь заимствует певец из слова на Пасху великого Григория, ибо так Григорий аллегорически в понятиях законной Пасхи представляет нашу Пасху и весьма утонченно истолковывает изречения Закона, гласившие следующее: «Да возьмет кийждо по домом отечеств …овча совершенно, мужеск пол» (Исх. 12, ст. 3 и 5).

Толкуя их, Богослов говорит следующее: «Для сего берется овча – по незлобию и как одеяние древнего обнажения, ибо таково заколение, за нас принесенное, которое и есть, и именуется одеждою нетления.

Совершенно – не только по Божеству, в сравнении с Которым ничего нет совершеннее, но и по воспринятому (то есть по человечеству), которое помазано Божеством, стало одно с Помазавшим и, осмелюсь сказать, купно-Богом.

Мужеский пол – потому что по великой власти насилием расторгает девственные и матерние узы, и рождается от пророчицы мужеский пол, как благовествует Исаи10. Непорочно и нескверно, потому что врачует от пороков и от сердечных немощей и скверн».

Итак, наиболее подходящие из этих аллегорий и отсылок великого Богослова священный певец берет в основных чертах и сплетает в мелодию в настоящем тропаре, а излишнее отсекает и говорит, что тот ягненок, которого приносили в жертву на праздник Пасхи в Ветхом Завете, был образом нашей Пасхи, Христа, действительно закланного в самый день Великой Пятницы, в который закалывался этот ягненок. Поэтому как тот был мужского пола, ягненком, молодым, без недостатков, совершенным, таковым был и изображаемый Христос. Ягненок был мужского пола – мужского пола был и Христос, потому что неизреченно отверз утробу Своей Девы Матери и сохранил ее вновь заключенной, по написанному: «Всяк младенец мужеска полу, разверзая ложесна, свято Господеви наречется» (Лк. 2, 23). Христос есть и снедь, то есть то, что съедается нами, каким образом и тот древний агнец съедался, – ведь Господь говорит: «Ядый Мою плоть и пияй Мою кровь имать живот вечный» (Иоан. 6, 54). А Григорий Богослов пишет: «Нами будет съеден агнец» (Слово на Пасху). Тот ягненок был непорочным (то есть без какого-либо порока и недостатка телесного), непорочным был и Христос, потому что не вкусил (то есть не испытал) никакой скверны греха, «яко беззакония, – говорит Писание, – не сотвори, ниже обретеся лесть во устех Его» (Ис. 53, 9). Совершенным был прежний ягненок, совершенным был и Христос, потому что Он был Бог истинный. Что же совершеннее Божества? Богослов добавляет, что Христос был совершенным и по человечеству, потому что оно от самого зачатия было помазано Божеством и стало тем, чем было помазавшее, то есть благодаря обожению стало Богом и подобным Богу.

(Дословный перевод) Как однолетний ягненок, благословляемый нами, венец благой по доброй воле за всех был принесен в жертву, Пасха очистительная / искупительная, и снова из гроба прекрасное правды нам воссияло солнце.

(Славянский текст) Яко единолетный агнец, благословенный нам венец Христос, волею за всех заклан бысть, Пасха чистительная, и паки из гроба красное правды нам возсия солнце.

(Перевод Ловягина) Благословляемый нами венец – Христос, как однолетный агнец, добровольно заклался за всех в очистительную Пасху, и опять из гроба воссиял нам, (как) прекрасное солнце правды (Пс. 64, 12; 1Кор. 5, 7).

Толкование

Поскольку в предыдущем тропаре священный певец аллегорически изображает Христа как существо мужского пола, и агнца, и непорочного, и совершенного – как того ягненка, закалываемого на Пасху, то теперь здесь аллегорически изображает того же самого Христа и как однолетнего, то есть годовалого, детеныша овцы, ибо в Законе написано: «Овча единолетно будет вам» (Исх. 12, 5). Заимствуется этот тропарь из слов того же Григория Богослова. Поскольку же он называет Христа однолетним (ἐvιαύσιοv) и по другим причинам, а в особенности – как благословенный венец благости – как и Давид говорит: «Благословиши венец лета (ἐvιαυιοἁ) благости Твоея» (Пс. 64, 12), – и как Солнце правды, исполняющее и завершающее круг добродетелей, то и мудрый Иоанн таким образом составляет песнопение, говоря: «Благословляемый сегодня и прославляемый нами Господь есть венец благой (то есть добрый)». Поэтому слово χρηστὁς 11 следует писать через h (Χρηστὁς – благой), а не через i (Χριστὁς – Христос), как неправильно пишется в большинстве списков, – чтобы не повредить изречение пророка Давида, гласящее: «Благословиши венец лета благости Твоея», потому что и Богослов сказал (как сказано выше): «Благословенный венец благости».

Почему же Владыка Христос называется венцом благости? Потому, что содержит в Себе Самом кругообразно и в виде венца всякую благость и добрóту; или потому, что, побеждаясь собственной благостью, он воспринял то, чтобы увенчаться ради нас тернием, как пишется в книге Песнь песней: «Изыдите и видите в цари Соломони (то есть в мирном Христе) в венце, имже венча его мати его (то есть скопище иудейское, ибо по плоти Он происходил от них) в день обручения его и в день веселия сердца его (то есть когда Он стал женихом Церкви из язычников, в день Великой Пятницы)» (Песн. 3, 11). Итак, Христос, Который есть истинная и очистительная наша Пасха, добровольно принес Себя в жертву за всех людей, словно однолетний агнец. Заимствовано это изречение из Павла, говорящего: «Пасха наша за ны пожрен бысть Христос» (1Кор. 5, 7). Кроме того, и по другой причине называется однолетним Христос, Который есть Солнце правды (то есть всякой добродетели), производящее год своим годичным круговращением. «Ибо воссияет, – говорит Малахия, – вам, боящимся.. солнце правды» (Мал. 4, 2). Итак, Он восходит сегодня как самое светлое солнце и прекрасно сияет из гроба, словно с восточной стороны горизонта и из царского брачного чертога, как говорит о Солнце и Давид: «И той яко жених исходяй от чертога своего» (Пс. 18, 6)12.

Изречение Малахии так толкует Кирилл Александрийский: «Воссияло Единородное Слово Божие тем, кто в мире, и, облекшись в наше подобие, стало плотью и вселилось с нами, а тех, кто был во тьме и мраке, облистало, словно солнце, собственным сиянием и, ниспослав блистающий луч истинного богопознания в души верующих, показало их чистыми, мудрыми и сведущими во всяком доброделании. Кроме того, хотя и мы приведены к этой светлости и обогатились, как говорит блаженный Павел, «всяким словом и всяким познанием» (см. 1Кор. 1, 5) и всякой мудростью, всё же мы видим еще как в зеркале и гадании (см. 1Кор. 13, 12) и знаем только отчасти, придет же, спустя время, совершенное и мы будем пребывать в полнейшем знании Христа, вновь воссиявшего нам с Небес и упраздняющего то, что отчасти, и знание в зеркале и гадании, воссиявшего же как для совершеннейших и наполнившего их ум неким Божественным и неизреченным светом и омывшего излиянием Святого Духа».

(Дословный перевод) Богоотец Давид перед символическим ковчегом прыгал, скача, а мы, народ Божий святой, предзнаменований совершение видя, да возвеселимся боговдохновенно, потому что воскрес Христос, ибо Он всесильный.

(Славянский текст) Богоотец убо Давид пред сенным ковчегом скакаше играя, людие же Божии святии, образов сбытие зряще, веселимся Божественне, яко воскресе Христос, яко Всесилен.

(Перевод Ловягина) Богоотец Давид в восторге скакал пред прообразовательным ковчегом: мы же, святый народ Божий, видя исполнение прообразований, (тем более) да возвеселимся священно: ибо воскрес Христос, как всесильный (2Цар. 6; Еф. 1, 18).

Толкование

Соименный благодати Иоанн заимствует настоящий тропарь из древней истории ковчега завета, ибо когда ковчег был захвачен иноплеменниками, а потом вновь освобожден из их рук и возвращен иудеям домом Аведдара, как написано в шестой главе Второй книги Царств, – тогда царь Давид, вдохновленный чрезвычайной радостью, начал прыгать и танцевать перед ковчегом. Итак, певец, считая эту историю образом гроба и Воскресения Господа, говорит: «В древности богоотец Давид прыгал в танце перед символическим и законным ковчегом, а мы, народ Божий святой, видя исполнение и конец этих древних предзнаменований и прообразов, да возвеселимся сегодня, однако радостью, приятной Богу и Им вдохновленной. Как сказал Григорий Богослов, «будем праздновать не пышно, но божественно; не по мирскому, но премирно; не будем украшать венками преддверия домов, не будем составлять лики» (Слово на Рождество). Поэтому и певец, сказав «Да возрадуемся», добавляет «боговдохновенно», для того чтобы сделать явным этот смысл.

Как же относящееся к ковчегу было символом гроба и Воскресения Господа? Это становится ясным из следующего.

Ковчег, возлюбленные братья, – это символ принятия человечества, которое Господь в Себе Самом неизреченно соединил с принявшим Божеством, как и ковчег соединил в себе святыни, то есть скрижали, сосуд с манной и жезл Аарона.

Ковчег был пленен жителями Азота – это показало, что и Господь был пленен по человечеству и сошел во ад и собеседовал с мертвыми, которые могли быть по справедливости названы жителями Азота, как лишенные жизни13.

И как город Азот не вынес пришествия древнего ковчега, но, как только он туда пришел, пал и сокрушился идол Дагона, а на азотян обрушивались болезни и бедствия, до тех пор пока ковчег не удалился оттуда: «И отяготела, – говорит Писание, – рука Господня на азотянах, и мучила их, и била их по седалищам их, Азот и окрестности его» (1Цар. 5, 6)14, и еще: «И бе кивот Господень на селе иноплеменник месяц седмь, и воскипе земля их мышами» (1Цар. 6, 1) – так и когда Господь снисшел в места ада, пал ад и был умерщвлен, а демоны, живущие в нем, были подвергнуты множеству наказаний. И как ковчег опять вернулся обратно к иудеям, так вернулся в Самого Себя и Христос, когда святая Его душа возвратилась в тело и тело воскресло, поэтому Григорий Богослов сказал: «Христос в Самом Себе – восходите и вы» (Слово на Пасху).

Итак, неужели не справедливо радоваться нам, православным, которые были удостоены увидеть конец и исполнение упомянутых символов и прообразов ковчега? Или как не подобает нам ликовать в духе в Воскресение Господа? И если Давид, будучи царем и пророком, не постеснялся плясать в особой одежде, как написано (то есть в царском венке на главе и порфире самодержца на теле, поскольку им всецело овладела радость), – то почему же мы духовно не пляшем сегодня и не рукоплещем от внутренней радости нашего сердца? Если он ради только прообразовательного, символического и деревянного ковчега выказал столь великую радость, что жена его Мелхола нашла в этом повод, чтобы счесть его безумным: «И Мелхола, дщи Саулова, приницаше оконцем и виде царя Давида скачуща и играюща пред Господем и уничижи его в сердцы своем» (2Цар. 6, 16), – если он, говорю, так радовался, то насколько более справедливо нам явить всяческий вид духовной радости и ликования, потому что воскрес Господь как всесильный и совоскресил весь род человеческий?

Для чего говорит певец: «Воскресе Христос яко всесилен»? Для того, чтобы показать, как мы уже сказали прежде, что Воскресение Его из мертвых превосходило все пределы природы (потому что у еллинов воскресение тел считалось невозможным и одновременно недостойным веры).

Для того, чтобы воскреснуть, требовалось одно только действие всесильной силы Божества, и показывая это, Павел говорил: «По действу державы крепости Его, юже содея о Христе (имеется в виду Отец), воскресив Его от мертвых» (Еф. 1, 19–20), и в ином месте: «Ибо аще и распят бысть от немощи15, но жив есть от силы Божия» (2Кор.

 13, 4). Смотри, певец сказал: «Воскресе», что значит: Он Сам восставил Себя, как всесильный, как и Сам Он сказал: «Разорите Церковь сию и треми денми воздвигну ю» (Иоан. 2, 19).

Если же говорит Павел, что Отец воздвиг Его, то сказал это потому, что действие Отца и Сына едино и неделимо и все, что принадлежит Отцу, принадлежит и Сыну, и напротив, все, что принадлежит Сыну, принадлежит и Отцу16.

* * *

12

Изысканно и то, что говорит Зонара в толковании тропаря четвертого гласа Октоиха, который гласит: «Вознесена Тя видяще Церковь»: «Солнцем правды Христос называется как создатель времен, потому что и это чувственное солнце ограничивает меру нашего времени.

Называется же солнцем и как просветивший мир Своим пришествием, ибо как солнце, восходя, рассеивает тьму, просвещает землю и дает имеющим глаза видеть то, что можно увидеть, а преимущественно перед другим – само солнце, так и Христос, взойдя, рассеял тьму неверия и неведения истинного Бога и осветил землю, то есть созданных из земли людей, и имеющим умные очи позволил познать достойное познания, то есть предметы духовные, и преимущественно перед другим – Того, Кто возжег умный свет. Солнцем называется Христос и потому, что Он, будучи предвечным Богом, впоследствии стал плотью, ибо так было и с солнцем – сначала был свет, а позднее в основу был положен диск и свет оказался воспринят в него. Солнцем Правды же – потому, что Он вмещает всякую добродетель, как и Сам Он сказал Иоанну: «Ибо тако подобает нам исполнить всякую правду» (Мф. 3, 15), и потому, что Он стал причиной всякой праведности для всех людей, ибо ничто благое без Него не совершается (Иоан. 15, 5). Еще называется Солнцем правды Господь потому, что во время Своего первого пришествия просветил сидящих во тьме и сени смертной и передал праведность, то есть оправдал, а во второе Свое пришествие мучающимся в этой жизни добровольно или от различных искушений воздаст праведное воздаяние».

Источник: https://azbyka.ru/otechnik/Nikodim_Svjatogorets/tolkovanie-na-kanon-paskhi/4

Песнь четвертая

Песнь 4

Я каждый день, восстав от сна, Благодарю сердечно бога За то, что в наши времена Волшебников не так уж много. К тому же – честь и слава им! – Женитьбы наши безопасны… Их замыслы не так ужасны Мужьям, девицам молодым.

Но есть волшебники другие, Которых ненавижу я: Улыбка, очи голубые И голос милый – о друзья! Не верьте им: они лукавы! Страшитесь, подражая мне, Их упоительной отравы, И почивайте в тишине.

Поэзии чудесный гений, Певец таинственных видений, Любви, мечтаний и чертей, Могил и рая верный житель И музы ветреной моей Наперсник, пестун и хранитель!

Прости мне, северный Орфей,

Что в повести моей забавной Теперь вослед тебе лечу И лиру музы своенравной

Во лжи прелестной обличу.

Друзья мои, вы все слыхали, Как бесу в древни дни злодей Предал сперва себя с печали, А там и души дочерей; Как после щедрым подаяньем, Молитвой, верой, и постом, И непритворным покаяньем Снискал заступника в святом; Как умер он и как заснули Его двенадцать дочерей: И нас пленили, ужаснули Картины тайных сих ночей, Сии чудесные виденья, Сей мрачный бес, сей божий гнев, Живые грешника мученья И прелесть непорочных дев. Мы с ними плакали, бродили Вокруг зубчатых замка стен, И сердцем тронутым любили Их тихий сон, их тихий плен; Душой Вадима призывали, И пробужденье зрели их, И часто инокинь святых На гроб отцовский провожали. И что ж, возможно ль?.. нам солгали! Но правду возвещу ли я?.. Младой Ратмир, направя к югу Нетерпеливый бег коня, Уж думал пред закатом дня Нагнать Русланову супругу. Но день багряный вечерел; Напрасно витязь пред собою В туманы дальние смотрел: Всё было пусто над рекою. Зари последний луч горел Над ярко позлащенным бором. Наш витязь мимо черных скал Тихонько проезжал и взором Ночлега меж дерев искал. Он на долину выезжает И видит: замок на скалах Зубчаты стены возвышает; Чернеют башни на углах; И дева по стене высокой, Как в море лебедь одинокий, Идет, зарей освещена; И девы песнь едва слышна

Долины в тишине глубокой.

«Ложится в поле мрак ночной; От волн поднялся ветер хладный. Уж поздно, путник молодой! Укройся в терем наш отрадный. Здесь ночью нега и покой, А днем и шум, и пированье. Приди на дружное призванье, Приди, о путник молодой! У нас найдешь красавиц рой; Их нежны речи и лобзанье.

Приди на тайное призванье, Приди, о путник молодой! Тебе мы с утренней зарей Наполним кубок на прощанье. Приди на мирное призванье, Приди, о путник молодой! Ложится в поле мрак ночной; От волн поднялся ветер хладный. Уж поздно, путник молодой! Укройся в терем наш отрадный».

Она манит, она поет: И юный хан уж под стеною; Его встречают у ворот Девицы красные толпою; При шуме ласковых речей Он окружен; с него не сводят Они пленительных очей; Две девицы коня уводят; В чертоги входит хан младой, За ним отшельниц милых рой; Одна снимает шлем крылатый, Другая кованые латы, Та меч берет, та пыльный щит; Одежда неги заменит Железные доспехи брани. Но прежде юношу ведут К великолепной русской бане. Уж волны дымные текут В ее серебряные чаны, И брызжут хладные фонтаны; Разостлан роскошью ковер; На нем усталый хан ложится; Прозрачный пар над ним клубится; Потупя неги полный взор, Прелестные, полунагие, В заботе нежной и немой, Вкруг хана девы молодые Теснятся резвою толпой. Над рыцарем иная машет Ветвями молодых берез, И жар от них душистый пашет; Другая соком вешних роз Усталы члены прохлаждает И в ароматах потопляет Темнокудрявые власы. Восторгом витязь упоенный Уже забыл Людмилы пленной Недавно милые красы; Томится сладостным желаньем; Бродящий взор его блестит, И, полный страстным ожиданьем,

Он тает сердцем, он горит.

Но вот выходит он из бани. Одетый в бархатные ткани, В кругу прелестных дев, Ратмир Садится за богатый пир.

Я не Омер: в стихах высоких

Он может воспевать один Обеды греческих дружин И звон, и пену чаш глубоких. Милее, по следам Парни, Мне славить лирою небрежной И наготу в ночной тени, И поцелуй любови нежной! Луною замок озарен; Я вижу терем отдаленный, Где витязь томный, воспаленный Вкушает одинокий сон; Его чело, его ланиты Мгновенным пламенем горят; Его уста полуоткрыты Лобзанье тайное манят; Он страстно, медленно вздыхает, Он видит их – и в пылком сне Покровы к сердцу прижимает. Но вот в глубокой тишине Дверь отворилась; пол ревнивый Скрыпит под ножкой торопливой, И при серебряной луне Мелькнула дева. Сны крылаты, Сокройтесь, отлетите прочь! Проснись – твоя настала ночь! Проснися – дорог миг утраты!.. Она подходит, он лежит И в сладострастной неге дремлет; Покров его с одра скользит, И жаркий пух чело объемлет. В молчанье дева перед ним Стоит недвижно, бездыханна,

Как лицемерная Диана

Пред милым пастырем своим; И вот она, на ложе хана Коленом опершись одним, Вздохнув, лицо к нему склоняет С томленьем, с трепетом живым И сон счастливца прерывает Лобзаньем страстным и немым… Но, други, девственная лира Умолкла под моей рукой; Слабеет робкий голос мой – Оставим юного Ратмира; Не смею песней продолжать: Руслан нас должен занимать, Руслан, сей витязь беспримерный, В душе герой, любовник верный. Упорным боем утомлен, Под богатырской головою Он сладостный вкушает сон. Но вот уж раннею зарею Сияет тихий небосклон; Всё ясно; утра луч игривый Главы косматый лоб златит. Руслан встает, и конь ретивый Уж витязя стрелою мчит. И дни бегут; желтеют нивы; С дерев спадает дряхлый лист; В лесах осенний ветра свист Певиц пернатых заглушает; Тяжелый, пасмурный туман Нагие холмы обвивает; Зима приближилась – Руслан Свой путь отважно продолжает На дальний север; с каждым днем Преграды новые встречает: То бьется он с богатырем, То с ведьмою, то с великаном, То лунной ночью видит он, Как будто сквозь волшебный сон, Окружены седым туманом, Русалки, тихо на ветвях Качаясь, витязя младого С улыбкой хитрой на устах Манят, не говоря ни слова… Но, тайным промыслом храним, Бесстрашный витязь невредим; В его душе желанье дремлет, Он их не видит, им не внемлет, Одна Людмила всюду с ним. Но между тем, никем не зрима, От нападений колдуна Волшебной шапкою хранима, Что делает моя княжна, Моя прекрасная Людмила? Она, безмолвна и уныла, Одна гуляет по садам, О друге мыслит и вздыхает Иль, волю дав своим мечтам, К родимым киевским полям В забвенье сердца улетает; Отца и братьев обнимает, Подружек видит молодых И старых мамушек своих – Забыты плен и разлученье! Но вскоре бедная княжна Свое теряет заблужденье И вновь уныла и одна. Рабы влюбленного злодея, И день и ночь, сидеть не смея, Меж тем по замку, по садам Прелестной пленницы искали, Мотались, громко призывали, Однако всё по пустякам. Людмила ими забавлялась: В волшебных рощах иногда Без шапки вдруг она являлась И кликала: «Сюда, сюда!» И все бросались к ней толпою; Но в сторону – незрима вдруг – Она неслышною стопою От хищных убегала рук. Везде всечасно замечали Ее минутные следы: То позлащенные плоды На шумных ветвях исчезали, То капли ключевой воды На луг измятый упадали: Тогда наверно в замке знали, Что пьет иль кушает княжна. На ветвях кедра иль березы Скрываясь по ночам, она Минутного искала сна – Но только проливала слезы, Звала супруга и покой, Томилась грустью и зевотой, И редко, редко пред зарей, Склонясь ко древу головой, Дремала тонкою дремотой; Едва редела ночи мгла, Людмила к водопаду шла Умыться хладною струею: Сам карла утренней порою Однажды видел из палат, Как под невидимой рукою Плескал и брызгал водопад. С своей обычною тоскою До новой ночи, здесь и там, Она бродила по садам; Нередко под вечер слыхали Ее приятный голосок; Нередко в рощах поднимали Иль ею брошенный венок, Или клочки персидской шали, Или заплаканный платок. Жестокой страстью уязвленный, Досадой, злобой омраченный, Колдун решился наконец Поймать Людмилу непременно.

Так Лемноса хромой кузнец,

Прияв супружеский венец Из рук прелестной Цитереи, Раскинул сеть ее красам, Открыв насмешливым богам

Киприды нежные затеи…

Скучая, бедная княжна В прохладе мраморной беседки Сидела тихо близ окна И сквозь колеблемые ветки Смотрела на цветущий луг. Вдруг слышит кличут: «Милый друг!» И видит верного Руслана. Его черты, походка, стан; Но бледен он, в очах туман И на бедре живая рана – В ней сердце дрогнуло. «Руслан! Руслан!.. он точно!» И стрелою К супругу пленница летит, В слезах, трепеща, говорит: «Ты здесь… ты ранен… что с тобою?» Уже достигла, обняла: О ужас… призрак исчезает! Княжна в сетях; с ее чела На землю шапка упадает. Хладея, слышит грозный крик: «Она моя!» – и в тот же миг Зрит колдуна перед очами. Раздался девы жалкий стон, Падет без чувств – и дивный сон Объял несчастную крылами. Что будет с бедною княжной! О страшный вид: волшебник хилый Ласкает дерзостной рукой Младые прелести Людмилы! Ужели счастлив будет он? Чу… вдруг раздался рога звон, И кто-то карлу вызывает. В смятенье, бледный чародей На деву шапку надевает; Трубят опять: звучней, звучней! И он летит к безвестной встрече,

Закинув бороду за плечи.

Источник: http://rushist.com/index.php/rus-literature/3558-pushkin-ruslan-i-lyudmila-pesn-4-chitat-onlajn

Данте Алигьери — Песнь 4

Песнь 4

Меж двух равно манящих яств, свободный В их выборе к зубам бы не поднес

Ни одного и умер бы голодный;

Так агнец медлил бы меж двух угроз Прожорливых волков, равно страшимый;

Так медлил бы меж двух оленей пес.

И то, что я молчал, равно томимый Сомненьями, счесть ни добром, ни злом

Нельзя, раз это путь необходимый.

Так я молчал; но на лице моем Желанье, как и сам вопрос, сквозило

Жарчей, чем сказанное языком.

Но Беатриче, вроде Даниила, Кем был смирен Навуходоносор,

Когда его свирепость ослепила,

Сказала: «Вижу, что возник раздор В твоих желаньях, и, теснясь в неволе,

Раздумья тщетно рвутся на простор.

Ты мыслишь: «Раз я стоек в доброй воле, То как насилье нанесет урон

Моей заслуге хоть в малейшей доле?»

Еще и тем сомненьем ты смущен, Не взносятся ли души в самом деле

Обратно к звездам, как учил Платон.

По-равному твое стесняют velle Вопросы эти; обращаясь к ним,

Сперва коснусь того, чей яд тяжеле.

Всех глубже вбожествленный серафим И Моисей и Самуил пророки

Иль Иоанн, — он может быть любым, —

Мария — твердью все равновысоки Тем духам, что тебе являлись тут,

И бытия их не иные сроки;

Все красят первый круг и там живут В неравной неге, ибо в разной мере

Предвечных уст они дыханье пьют.

И здесь они предстали не как в сфере, Для них назначенной, а чтоб явить

Разностепенность высшей на примере.

Так с вашей мыслью должно говорить, Лишь в ощутимом черплющей познанье,

Чтоб разуму затем его вручить.

К природе вашей снисходя, Писанье О божией деснице говорит

И о стопах, вводя иносказанье;

И Гавриила в человечий вид, И Михаила церковь облекает,

Как и того, кем исцелен Товит.

То, что Тимей о душах утверждает, Несходно с тем, что здесь дано узнать,

Затем что он как будто впрямь считает,

Что всякая душа взойдет опять К своей звезде, с которой связь порвала,

Ниспосланная тело оживлять.

Но может быть — здесь мысль походит мало На то, что выразил словесный звук;

Тогда над ней смеяться не пристало.

Так, возвращая светам этих дуг Честь и позор влияний, может статься,

Он в долю правды направлял бы лук.

Поняв его превратно, заблуждаться Пошел почти весь мир, и так тогда

Юпитер, Марс, Меркурий стали зваться.

В другом твоем сомнении вреда Гораздо меньше; с ним пребудешь здравым

И не собьешься с моего следа.

Что наше правосудие неправым Казаться может взору смертных, в том

Путь к вере, а не к ересям лукавым.

Но так как человеческим умом Глубины этой правды постижимы,

Твое желанье утолю во всем.

Раз только там насилье, где теснимый Насильнику не помогал ничуть,

То эти души им не извинимы;

Затем что волю силой не задуть; Она, как пламя, борется упорно,

Хотя б его сто раз насильно гнуть.

А если в чем-либо она покорна, То вторит силе; так и эти вот,

Хоть в божий дом могли уйти повторно.

Будь воля их тот целостный оплот, Когда Лаврентий не встает с решетки

Или суровый Муций руку жжет, —

Освободясь, они тот путь короткий, Где их влекли, прошли бы сами вспять;

Но те примеры — редкие находки.

Так, если точно речь мою понять, Исчез вопрос, который, возникая,

Тебе и дальше мог бы докучать.

Но вот теснина предстает другая, И здесь тебе вовеки одному

Не выбраться; падешь, изнемогая.

Как я внушала, твоему уму, Слова святого никогда не лживы:

От Первой Правды не уйти ему.

Слова Пиккарды, стало быть, правдивы, Что дух Костанцы жаждал покрывал,

Моим же как бы противоречивы.

Ты знаешь, брат, сколь часто мир видал, Что человек, пред чем-нибудь робея,

Свершает то, чего бы не желал;

Так Алкмеон, ослушаться не смея Родителя, родную мать убил

И превратился, зла страшась, в злодея.

Здесь, как ты сам, надеюсь, рассудил, Насилье слито с волей, и такого

Не извинить, кто этим прегрешил.

По сути, воля не желает злого, Но с ним мирится, ибо ей страшней

Стать жертвою чего-либо иного.

Пиккapдa мыслит в повести своей О чистой воле, той, что вне упрека;

Я — о другой; мы обе правы с ней».

Таков был плеск священного потока, Который от верховий правды шел;

Он обе жажды утолил глубоко.

«Небесная, — тогда я речь повел, — Любимая Вселюбящего, светит,

Живит теплом и влагой ваш глагол.

Таких глубин мой дух в себе не встретит, Чтоб дар за дар воздать решился он;

Пусть тот, кто зрящ и властен, вам ответит.

Я вижу, что вовек не утолен Наш разум, если Правдой непреложной,

Вне коей правды нет, не озарен.

В ней он покоится, как зверь берложный, Едва дойдя; и он всегда дойдет, —

Иначе все стремления ничтожны.

От них у корня истины встает Росток сомненья; так природа властно

С холма на холм ведет нас до высот.

Вот что дает мне смелость, манит страстно Вас, госпожа, почтительно спросить

О том, что для меня еще неясно.

Я знать хочу, возможно ль возместить Разрыв обета новыми делами

И груз их на весы к вам положить».

Она такими дивными глазами Огонь любви метнула на меня,

Что веки у меня поникли сами,

И я себя утратил, взор склоня.

Читать стих поэта Данте Алигьери — Песнь 4: РАЙ: Божественная комедия на сайте РуСтих: лучшие, красивые стихотворения русских и зарубежных поэтов классиков о любви, природе, жизни, Родине для детей и взрослых.

Источник: https://rustih.ru/dante-aligeri-pesn-4-raj-bozhestvennaya-komediya/

Book for ucheba
Добавить комментарий