ВО ФРАНЦИИ: ДЖЕНТРИ ИЛИ ДВОРЯНСТВО МАНТИИ?

Читать

ВО ФРАНЦИИ: ДЖЕНТРИ ИЛИ ДВОРЯНСТВО МАНТИИ?
sh: 1: –format=html: not found

Перевод с французского доктора исторических наук Л. Е.КУББЕЛЯ

Редакция доктора исторических наук Ю. Н. АФАНАСЬЕВА

Москва · Прогресс· 1988

==1

==2

==3

==4

==5

00.htm – glava01

ПРЕДИСЛОВИЕ

Если бы все обстояло просто, я сказал бы, что настоящий том исследует «этажи», лежащие непосредственно над первым — этажом материальной жизни, который был предметом изложения в предшествовавшем томе,— а именно: экономическую жизнь, а над нею — деятельность капитализма. Такой образ дома в несколько этажей довольно хорошо передает реальное положение вещей, если он и выходит за пределы их конкретного значения.

Между «материальной жизнью» (в смысле самой элементарной экономики) и экономической жизнью располагается поверхность [их] контакта. Это не сплошная плоскость, контакт материализуется в тысячах неприметных точек — рынках, ремесленных мастерских, лавках…

Такие точки суть одновременно и точки разрыва: по одну сторону лежит экономическая жизнь с ее обменами, деньгами, с ее узловыми точками и средствами более высокого уровня — торговыми городами, биржами и ярмарками, по другую — «материальная жизнь», не-экономика, живущая под знаком неотвязно ее преследующей самодостаточности.

Экономика начинается с порогового уровня меновой стоимости.

В этом втором томе я старался проанализировать всю совокупность механизмов обмена, начиная с простейшей меновой торговли и вплоть до самого сложного капитализма (включая и его).

Основываясь на сколь только возможно внимательном и беспристрастном описании, я попробовал «ухватить» закономерности и механизмы, своего рода всеобщую экономическую историю (как есть всеобщая география).

Или же, если вы предпочитаете иной язык, построить типологию, или модель, или Даже грамматику, способную по крайней мере определить смысл нескольких ключевых слов, нескольких очевидных реальностей.

Однако без того, чтобы упомянутая всеобщая история претендовала на совершенную точность; без того, чтобы предлагаемая типология была бы всеохватывающей, а тем более — полной; без того, чтобы модель в самомалейшей степени могла быть

==6

формализована и верифицирована; и без того, чтобы грамматика давала бы нам ключ к экономическому языку или речи экономики (если предположить, что таковые существуют и что они в достаточной степени остаются одними и теми же во времени и в пространстве).

В общем, речь шла о том, чтобы добиться вразумительности, рассматривая те сочленения, те формы эволюции и, в не меньшей мере, те колоссальные силы, которые поддерживали традиционный порядок и то «косное насилие», о котором говорит Жан-Поль Сартр.

А значит — об исследовании на стыке социального, политического и экономического круга явлений.

Чтобы идти таким путем, не существовало иного метода, помимо наблюдения — наблюдения непрестанного, изнуряющего зрение; помимо обращения к разнообразным гуманитарным наукам плюс систематического сравнения, сопоставления опыта, имеющего одну и ту же природу, не слишком опасаясь, как бы при таких необходимых сопоставлениях между довольно малоподвижными системами анахронизм их не сыграл с нами дурную шутку. Это тот сравнительный метод, который более прочих рекомендовал Марк Блок и которым пользовался я в соответствии с концепцией длительной протяженности. При нынешнем уровне наших познаний нам настолько доступны многие данные, сравнимые во времени и пространстве, что возникает впечатление, будто не просто сопоставляешь опыт, рожденный волею случая, но почти что сам ставишь эксперимент. Таким вот образом я и построил книгу на полпути между историей, первоначальной ее вдохновительницей, и другими науками о человеке.

Что я беспрестанно встречал в ходе такого сличения модели с итогами наблюдения, так это упорное противостояние между нормальной и зачастую рутинной экономикой обмена (в XVIII в. сказали бы естественной) и более высокой, усложненной экономикой (ее бы в XVIII в. назвали искусственной) '.

Я убежден, что такое разделение вполне ощутимо, что и действующие силы, и люди, [их] действия и характер мышления, «ментальность», не одни и те же на этих разных этажах.

Что встречающиеся на определенных уровнях правила рыночной экономики, какими описывает их классическая экономическая наука, намного реже действовали в своем обличье свободной конкуренции в верхней зоне — зоне расчетов и спекуляции.

Там начиналась «теневая зона», сумрак, зона деятельности посвященных, которая, я считаю, и лежит в основе того, что можно понимать под словом «капитализм».

А последний — это накопление могущества (он строит обмен на соотношении силы в такой же и даже в большей мере, нежели на взаимности потребностей), это социальный паразитизм, является он неизбежным или нет, как и множество других явлений. Короче, имелась иерархия торгового мира, даже если — как, впрочем, в любой иерархии — верхние этажи не могли бы существовать без нижележащих, на которые они опирались. Не будем, наконец, забывать, что под самой зоной обменов то, что я за неимением лучшего выражения назвал материальной жизнью, образовывало на протяжении столетий Старого порядка самый толстый слой из всех.

Предисловие

==7

Но не сочтет ли читатель спорным — еще более спорным, чем это противопоставление разных этажей экономики,— употребление мною для обозначения самого верхнего этажа слова капитализм! Этот термин — капитализм — появился в своей законченной и ярко выраженной форме несколько поздно, лишь в начале XX в.

Бесспорно, что на всю его сущность наложило отпечаток время его подлинного рождения в период 1400—1800 гг. Но относить его к этому периоду — не будет ли это тягчайшим из грехов, в какой только может впасть историк — грехом анахронизма? По правде сказать, меня это не слишком беспокоит.

Историки придумывают слова, этикетки, чтобы задним числом обозначать свои проблемы и свои периоды: Столетняя война, Возрождение, гуманизм, Реформация… Мне нужно было особое слово для этой зоны, которая не является настоящей рыночной экономикой, но зачастую полной ее противоположностью. И неотразимо привлекательным оказывалось как раз слово «капитализм».

Так почему бы не взять на вооружение это слово, вызывающее столько ассоциаций, забыв обо всех горячих спорах, какие оно возбуждало и возбуждает еще сейчас?

В соответствии с правилами, действующими при построении любой модели, я в этом томе осторожно продвигался от простого к сложному.

То, что бросается в глаза при первом же взгляде на экономические общества прошлого,— это то, что обычно именуют обращением или рыночной экономикой.

И, следовательно, в первых двух главах — «Орудия обмена» и «Экономика перед лицом рынков» — я занялся описанием рынков, торговли вразнос, лавок, ярмарок, бирж… Разумеется, со множеством деталей. И попытался вскрыть правила обмена (ежели такие существуют).

Следующие две главы — «Производство, или Капитализм в гостях» и «Капитализм у себя дома» — выходят за пределы сферы] обращения, касаются запутанных [повсюду] проблем производства.

Они также уточняют смысл этих принятых нами решающих в споре слов — капитал, капиталист, капитализм,— что было необходимо.

И наконец, они пытаются разместить капитализм по секторам: такого рода «топология» должна обнаружить его пределы и по логике вещей раскрыть его природу. Тогда-то мы и подойдем к самому пику наших затруднений (но не к завершению наших трудов!).

И последняя глава, «Общество, или „Множество множеств”», вне сомнения, наиболее необходимая, она и в самом деле пытается поместить экономику и капитализм в общие рамки социальной действительности, вне которой ничто не может обрести своего полного значения.

Источник: https://www.litmir.me/br/?b=210351&p=172

Читать онлайн Игры Обмена. Материальная цивилизация, экономика и капитализм в XV XIII вв. Том 2 страница 158. Большая и бесплатная библиотека

ВО ФРАНЦИИ: ДЖЕНТРИ ИЛИ ДВОРЯНСТВО МАНТИИ?

Прощаниево дворе голландского загородного дома. Картина Питера де Хоха (около 1675 г.). Фото Жиродона

90 Domic F. Op cit.,р.161.

'” Roover R., de. The Medici Bank.1948, p. 20, note 50.

столетия. Точно так же и в Амстердаме: следовало бы узнать по поводу тех семейств, что, по словам нашего очевидца 1778 г., не были более торговыми, чем они стали, не перебрались ли они в другую отрасль капиталистической деятельности, как то было вероятно, принимая во внимание условия Голландии XVIII в.

И даже когда какой-либо капитал действительно покидал торговлю ради земли или должности, то если бы удалось достаточно долго проследить его продвижение в пределах общества, можно было бы заметить, что он вовсе не окончательно оставил в силу самого этого факта (ipso facto)капиталистический кругооборот, что бывали возвраты к торговле, к банковскому делу, к участиям, к вложениям в движимость и недвижимость, даже в промышленность или горное дело, а иной раз и к странным авантюрам, пусть даже лишь при посредстве браков и приданых, “которые заставляли капитал обращаться” 90 Разве же не удивительно увидеть спустя столетие после колоссального банкротства дома Барди некоторых из их прямых наследников среди компаньонов банка Медичи? 91

Другая проблема: на уровне этапов капитализма,на котором вел наблюдения Анри Пиренн, большее значение, чем купеческое семейство, имеет (и сегодня еще) та группа, часть которой оно составляет, которая его поддерживает и в целом его питает. Если мы будем рассматривать не Фуггеров, но всех крупных аугсбург-

==485

ChaussinandNogaret G. Les Financiers du Languedoc au XVIIIe siècle.1970.

юNorsa P. Una Famiglia di banchieri, la famigha Norsa (1350-1950).- “Bollettino dell' Archivi storico del banco di Napoli”,1953. 94 Raymond A. Artisans et commerçants au Caire au XVlll'· siècle.1973, II, p. 379-380.

ских купцов, их современников, не состояние Телюссонов и Неккеров, но фонды протестантского банка, то можно увидеть, что периодически происходила смена одной группы другой, но продолжительность каждого эпизода намного превышала два-три поколения, которые, по мнению Пиренна, были бы нормой, а главное – причины ухода и смены на сей раз бывали вполне конъюнктурными.

Единственное свидетельство тому (но оно важно!) – данные Г. Шоссинана-Ногаре о финансистах Лангедока, тех людях, что были одновременно предпринимателями, банкирами, арматорами, негоциантами, владельцами мануфактур и вдобавок финансистами и чиновниками финансового ведомства.

Все они, или почти все, вышли из торговли, которую вели долгие годы с осмотрительностью и успехом. И все интегрировались в локальную систему деловых связей и породнившихся семейств, тесно державшихся друг друга 92.

Если мы понаблюдаем за ними в одном из диоцезов (административных единиц) Лангедока, то увидим, как сменяли одна другую три формации, различавшиеся по составу, по их деловым связям и семейным союзам. От одной формации к другой происходили разрыв и смена, обновление людей.

Первая формация, которую можно обнаружить с 1520 по 1600 г., не пережила поворота конъюнктуры в конце XVI в.; вторая, с 1600 по 1670 г., просуществовала до поворотных лет, с 1660 по 1680г.; наконец, третья продолжалась с 1670 по 1789 г., т. е. более столетия.

Так что в общем это подтверждает интуитивную догадку Анри Пиренна, но ясно, что речь шла о коллективнойэволюции, а не об индивидуальных судьбах; и о движениях довольно длительных.

Наконец, социальные этапы капитализма существуют лишь в том случае, если общество предлагает выбор: или лавка, или контора, или должность, или земля, или какое-то иное решение. А ведь общество может попросту сказать “нет” и перекрыть все пути.

Взгляните на отклоняющийся от нормы, но знаменательный случай еврейских купцов и капиталистов: на Западе им не было дано выбора между деньгами, землей и должностью. Конечно же, мы не обязаны слепо верить в шесть веков существования еврейского банка семейства Норса 93; но у него есть большие шансы установить абсолютный рекорд долгожительства.

Купцы-банкиры Индии находились в аналогичном положении, будучи обречены своей кастовой принадлежностью заниматься исключительно деньгами. Точно так же в Японии был крайне затруднен доступ в [ряды] дворянства богатым купцам Осаки. Как следствие, они увязли в своей профессии.

Зато, согласно последней книге Андре Реймона 94, купеческие семейства Каира существовали еще менее продолжительное время, нежели длительность этапов, намечавшаяся Анри Пиренном: мусульманское общество словно пожирало своих капиталистов в юном возрасте. Не таким ли точно образом обстояло дело на протяжении первой фазы торгового успеха Лейпцига, в XVI-XVII вв.

? Его богачи не всегда бывали таковыми в течение всей своей .жизни, а их наследники буквально со всех ног устремлялись к сеньериальным имениям и к спокойной жизни, которую те сулили. Но разве же ответственность за это в начале подъема лежала не на скачкообразно развивавшейся мощной экономике и вовсе не так уж на обществе?

==486

Первоначальное название книги, которой я пользовался в машинописном виде и которая вышла в 1977 г. под названием “Мещане во дворянстве” (“Les Bourgeois-gentilshommes”).

ВО ФРАНЦИИ: ДЖЕНТРИ ИЛИ ДВОРЯНСТВО МАНТИИ?

Любое общество в своей совокупности постоянно обретает свою сложность из самого своего долгожительства. Конечно, общество меняется, оно даже может целиком перемениться в каком-то] одном из своих секторов; но оно упорно сохраняет свои главные выборы и структуры [и] на самом деле эволюционирует, оставаясь достаточно похожим на самое себя.

Значит, если вы пытаетесь его понять, оно оказывается одновременно и тем, чем оно было, и тем, что оно есть, и тем, чем оно будет, оно предстает как бы накоплением в рамках длительной временной протяженности сменяющих друг друга постоянств и отклонений. Пример высшего французского общества XVI-XVII вв.

, как нельзя более усложненный, представляется в этой связи вполне доказательным тестом. Это самобытный случай, сам по себе объясняющий своеобычную судьбу, но содержащий также на свой лад и свидетельство о других обществах Европы.

Помимо этого, он обладает тем преимуществом, что освещается во множестве исследований, которые успешно осмысливает заново превосходная книга Жоржа Юппера “Французские джентри” (“The French Gentry”)95.

Слово джентридля обозначения высшего слоя французской буржуазии, разбогатевшего на торговле, но через поколение или два покинувшего лавку или контору, в общем эмансипировавшегося от торговли и от ее “пятна”, поддерживаемого в его богатстве и его благосостоянии эксплуатацией обширных земельных владений, постоянной торговлей деньгами, покупкой королевских должностей, которые включались в наследственное имущество осмотрительных, экономных и консервативных семейств – так вот, это слово джентри,конечно же не общепринятое, вызовет резкое неудовольствие всех историков – специалистов по французской действительности этих столетий. Но открытая дискуссия по этому поводу быстро показывает свою благотворность. В самом деле, она ставит необходимый предварительный вопрос: определение класса, группы или категории [лиц], медленно продвигающихся к дворянскому достоинству и к традиционному для последнего социальному успеху. Класса незаметного и сложного, ничего общего не имевшего ни с пышным придворным дворянством, ни с унизительной бедностью “дворянства сельского”, класса, который в общем эволюционировал в направлении собственного представления о дворянском достоинстве и образе жизни, который был бы присущ [именно] ему. Такой класс или такая категория требуют в словаре историков такого слова или выражения, которые бы легко вычленили его из вереницы социальных форм, существовавших] между [временем] Франциска I и началом царствования Людовика XIV. Если вы не желаете говорить джентри,то вы не можете сказать и “высшая буржуазия”.

Слово буржуазияразделяет судьбу слова буржуа -то и другое, вне сомнения, были в употреблении с XII в. Буржуа – это привилегированный гражданин города. Но в зависимости от рассматриваемых областей и городов Франции слово это получает распространение лишь к концу XVI в. либо к концу XVII в.

==487

* Св. Косьма и Дамиан считались покровителями хирургического ремесла.

– Прим. перев.

96 Patin G. Lettres,II, p.196.

” Baron R. La

bourgeoisie de Varzy au

XVII1 siècle.-“Annales

de Bourgogne”,1964, p.173.

” Couturier M.

Recherches sur les

structures sociales de

Châteaudun, 1525-1789.

1969, p. 215-216.

Например, среди

дубильщиков различали

“мастеров-дубильщиков”

(maître tanneurs)и

“купцов-дубильщиков”

{marchands tanneurs)и

только последние

именовались

“почтенными людьми”

(honorables hommes).

Источник: https://dom-knig.com/read_192480-158

Игры обмена

ВО ФРАНЦИИ: ДЖЕНТРИ ИЛИ ДВОРЯНСТВО МАНТИИ?

Если такие регулярные отходы торговых фирм на второй план в какой-то степени и были связаны с «износом» предпринимательского духа, то следует ли заключать, что конъюнктура была тут ни при чем? Более того, усматривать в этом явлении по преимуществу социальный аспект капитализма, который будто бы представляет всего лишь мгновение в жизни фамильной цепи, означает смешивать купца и капиталиста. Ведь если любой крупный купец — капиталист, то обратное отнюдь не обязательно справедливо. Капиталист мог быть лицом, предоставлявшим капиталы, хозяином мануфактуры, финансистом, банкиром, откупщиком, распорядителем государственных средств… Отсюда и возможность внутренних этапов: т. е. купец мог бы стать банкиром, банкир — выдвинуться в финансисты, те и другие — превратиться в получателей ренты с капитала и таким образом выжить на протяжении многих поколений [именно] в качестве капиталиста. Генуэзские купцы, которые становились еще до XVI в. банкирами и финансистами, невредимыми пережили последующие

Прощание во дворе голландского загородного дома. Картина Питера де Хоха (около 1675 г.). Фото Жиродона

столетия. Точно так же и в Амстердаме: следовало бы узнать по поводу тех семейств, что, по словам нашего очевидца 1778 г., не были более торговыми, чем они стали, не перебрались ли они в другую Отрасль капиталистической деятельности, как то было вероятно, принимая во внимание условия Голландии XVIII в.

И даже когда какой-либо капитал действительно покидал торговлю ради земли или должности, то если бы удалось достаточно долго проследить его продвижение в пределах общества, можно было бы заметить, что он вовсе не окончательно оставил в силу самого этого факта (ipso facto) капиталистический кругооборот, что бывали возвраты к торговле, к банковскому делу, к участиям, к вложениям в движимость и недвижимость, даже в промышленность или горное дело, а иной раз и к странным авантюрам, пусть даже лишь при посредстве браков и приданых, «которые заставляли капитал обращаться»90. Разве же не удивительно увидеть спустя столетие после колоссального банкротства дома Барда некоторых из их прямых наследников среда компаньонов банка Медичи?91

Другая проблема: на уровне этапов капитализма, на котором вел наблюдения Анри Пиренн, большее значение, чем купеческое семейство, имеет (и сегодня еще) та группа, часть которой оно составляет, которая его поддерживает и в целом его питает.

Если мы будем рассматривать не Фуггеров, но всех крупных аугсбургских купцов, их современников, не состояние Телюссонов и Неккеров, но фонды протестантского банка, то можно увидеть, что периодически происходила смена одной группы другой, но продолжительность каждого эпизода намного превышала два-три поколения, которые, по мнению Пиренна, были бы нормой, а главное — причины ухода и смены на сей раз бывали вполне конъюнктурными.

Единственное свидетельство тому (но оно важно!) — данные Г. Шоссинана-Ногаре о финансистах Лангедока, тех людях, что были одновременно предпринимателями, банкирами, арматорами, негоциантами, владельцами мануфактур и вдобавок финансистами и чиновниками финансового ведомства.

Все они, или почти все, вышли из торговли, которую вели долгие годы с осмотрительностью и успехом. И все интегрировались в локальную систему деловых связей и породнившихся семейств, тесно державшихся друг друга92.

Если мы понаблюдаем за ними в одном из диоцезов (административных единиц) Лангедока, то увидим, как сменяли одна другую три формации, различавшиеся по составу, по их деловым связям и семейным союзам. От одной формации к другой происходили разрыв и смена, обновление людей.

Первая формация, которую можно обнаружить с 1520 по 1600 г., не пережила поворота конъюнктуры в конце XVI в.; вторая, с 1600 по 1670 г., просуществовала до поворотных лет, с 1660 по 1680 г.; наконец, третья продолжалась с 1670 по 1789 г., т. е. более столетия.

Так что в общем это подтверждает интуитивную догадку Анри Пиренна, но ясно, что речь шла о коллективной эволюции, а не об индивидуальных судьбах; и о движениях довольно длительных.

Наконец, социальные этапы капитализма существуют лишь в том случае, если общество предлагает выбор: или лавка, или контора, или должность, или земля, или какое-то иное решение. А ведь общество может попросту сказать «нет» и перекрыть все пути.

Взгляните на отклоняющийся от нормы, но знаменательный случай еврейских купцов и капиталистов: на Западе им не было дано выбора между деньгами, землей и должностью. Конечно же, мы не обязаны слепо верить в шесть веков существования еврейского банка семейства Норса93; но у него есть большие шансы установить абсолютный рекорд долгожительства.

Купцы-банкиры Индии находились в аналогичном положении, будучи обречены своей кастовой принадлежностью заниматься исключительно деньгами. Точно так же в Японии был крайне затруднен доступ в [ряды] дворянства богатым купцам Осаки. Как следствие, они увязли в своей профессии.

Зато, согласно последней книге Андре Реймона94, купеческие семейства Каира существовали еще менее продолжительное время, нежели длительность этапов, намечавшаяся Анри Пиренном: мусульманское общество словно пожирало своих капиталистов в юном возрасте. Не таким ли точно образом обстояло дело на протяжении первой фазы торгового успеха Лейпцига, в XVI–XVII вв.

? Его богачи не всегда бывали таковыми в течение всей своей жизни, а их наследники буквально со всех ног устремлялись к сеньериальным имениям и к спокойной жизни, которую те сулили. Но разве же ответственность за это в начале подъема лежала не на скачкообразно развивавшейся мощной экономике и вовсе не так уж на обществе?

(обратно)

ВО ФРАНЦИИ: ДЖЕНТРИ ИЛИ ДВОРЯНСТВО МАНТИИ?

Любое общество в своей совокупности постоянно обретает свою сложность из самого своего долгожительства. Конечно, общество меняется, оно даже может целиком перемениться в [каком-то] одном из своих секторов; но оно упорно сохраняет свои главные выборы и структуры [и] на самом деле эволюционирует, оставаясь достаточно похожим на самое себя.

Значит, если вы пытаетесь его понять, оно оказывается одновременно и тем, чем оно было, и тем, что оно есть, и тем, чем оно будет, оно предстает как бы накоплением в рамках длительной временной протяженности сменяющих друг друга постоянств и отклонений. Пример высшего французского общества XVI–XVII вв.

, как нельзя более усложненный, представляется в этой связи вполне доказательным тестом. Это самобытный случай, сам по себе объясняющий своеобычную судьбу, но содержащий также на свой лад и свидетельство о других обществах Европы.

Помимо этого, он обладает тем преимуществом, что освещается во множестве исследований, которые успешно осмысливает заново превосходная книга Жоржа Юппера «Французские джентри» (“The French Gentry”)95.

Слово джентри для обозначения высшего слоя французской буржуазии, разбогатевшего на торговле, но через поколение или два покинувшего лавку или контору, в общем эмансипировавшегося от торговли и от ее «пятна», поддерживаемого в его богатстве и его благосостоянии эксплуатацией обширных земельных владений, постоянной торговлей деньгами, покупкой королевских должностей, которые включались в наследственное имущество осмотрительных, экономных и консервативных семейств — так вот, это слово джентри, конечно же не общепринятое, вызовет резкое неудовольствие всех историков — специалистов по французской действительности этих столетий. Но открытая дискуссия по этому поводу быстро показывает свою благотворность. В самом деле, она ставит необходимый предварительный вопрос: определение класса, группы или категории [лиц], медленно продвигающихся к дворянскому достоинству и к традиционному для последнего социальному успеху. Класса незаметного и сложного, ничего общего не имевшего ни с пышным придворным дворянством, ни с унизительной бедностью «дворянства сельского», класса, который в общем эволюционировал в направлении собственного представления о дворянском достоинстве и образе жизни, который был бы присущ [именно] ему. Такой класс или такая категория требуют в словаре историков такого слова или выражения, которые бы легко вычленили его из вереницы социальных форм, [существовавших] между [временем] Франциска I и началом царствования Людовика XIV. Если вы не желаете говорить джентри, то вы не можете сказать и «высшая буржуазия».

Источник: https://nemaloknig.com/read-380406/?page=131

Во франции: джентри или дворянство мантии?: любое общество в своей совокупности постоянно обретает свою сложность

ВО ФРАНЦИИ: ДЖЕНТРИ ИЛИ ДВОРЯНСТВО МАНТИИ?

Любое общество в своей совокупности постоянно обретает свою сложность из самого своего долгожительства. Конечно, общество меняется, оно даже может целиком перемениться в [каком-то] одном из своих секторов; но оно упорно сохраняет свои главные выборы и структуры [и] на самом деле эволюционирует, оставаясь достаточно похожим на самое себя.

Значит, если вы пытаетесь его понять, оно оказывается одновременно и тем, чем оно было, и тем, что оно есть, и тем, чем оно будет, оно предстает как бы накоплением в рамках длительной временной протяженности сменяющих друг друга постоянств и отклонений. Пример высшего французского общества XVI—XVII вв.

, как нельзя более усложненный, представляется в этой связи вполне доказательным тестом. Это самобытный случай, сам по себе объясняющий своеобычную судьбу, но содержащий также на свой лад и свидетельство о других обществах Европы.

Помимо этого, он обладает тем преимуществом, что освещается во множестве исследований, которые успешно осмысливает заново превосходная книга Жоржа Юппера «Французские джентри» (“The French Gentry”) 95.

Слово джентри для обозначения высшего слоя французской буржуазии, разбогатевшего на торговле, но через поколение или два покинувшего лавку или контору, в общем эмансипировавшегося от торговли и от ее «пятна», поддерживаемого в его богатстве и его благосостоянии эксплуатацией обширных земельных владений, постоянной торговлей деньгами, покупкой королевских должностей, которые включались в наследственное имущество осмотрительных, экономных и консервативных семейств — так вот, это слово джентри, конечно же не общепринятое, вызовет резкое неудовольствие всех историков — специалистов по французской действительности этих столетий. Но открытая дискуссия по этому поводу быстро показывает свою благотворность. В самом деле, она ставит необходимый предварительный вопрос: определение класса, группы или категории [лиц], медленно продвигающихся к дворянскому достоинству и к традиционному для последнего социальному успеху. Класса незаметного и сложного, ничего общего не имевшего ни с пышным придворным дворянством, ни с унизительной бедностью «дворянства сельского», класса, который в общем эволюционировал в направлении собственного представления о дворянском достоинстве и образе жизни, который был бы присущ [именно] ему. Такой класс или такая категория требуют в словаре историков такого слова или выражения, которые бы легко вычленили его из вереницы социальных форм, [существовавших] между [временем] Франциска I и началом царствования Людовика XIV. Если вы не желаете говорить джентриу то вы не можете сказать и «высшая буржуазия».

Слово буржуазия разделяет судьбу слова буржуа — то и другое, вне сомнения, были в употреблении с XII в. Буржуа — это привилегированный гражданин города. Но в зависимости от рассматриваемых областей и городов Франции слово это получает распространение лишь к концу XVI в. либо к концу XVII в.

Определенно всеобщим сделает его [употребление] век XVIII, а Революция обеспечит его успех. Вместо слова буржуа там, где мы бы его ожидали и где оно порой и появлялось, расхожим выражением долгое время было словосочетание «почтенный человек» (honorable homme).

Словосочетание, имевшее ценность теста: оно безошибочно обозначало первую ступень социального продвижения, трудного перемещения, которое надлежало проделать от «состояния от сохи», крестьянского состояния, к так называемым свободным профессиям. Такими профессиями были прежде всего судейские должности, должности адвокатов, прокуроров, нотариусов.

Среди тех и других многие практики получали подготовку у старшего по возрасту собрата, не проходя через университет, а среди тех, кто получал университетское образование, многие будут проходить курс лишь номинально. К таким почтенным профессиям принадлежали также врачи и хирурги-цирюльники, причем в числе этих последних редким явлением бывали «хирурги св.

Косьмы * или носящие мантию», т. е. окончившие [медицинские] школы 96. Прибавьте [сюда] аптекарей, которые, как и остальные, зачастую передавали свое занятие «внутри одного и того же семейства» 97.

Но в среду «почтенных людей» с полным правом помещали (хоть они и не занимались так называемыми свободными профессиями) купцов, понимая под этим преимущественно (но не исключительно) негоциантов. В Шатодёне существовала подчеркнутая разница, по крайней мере внешне, между купцом-буржуа (негоциантом) и купцом-ремесленником (лавочником) 9 .

Но одной лишь профессии не хватило бы для создания почтенности (honorabilit?), требовалось также, чтобы привилегированное лицо обладало определенным богатством, пользовалось относительным благосостоянием, жило с достоинством, чтобы оно купило какие-то земли вокруг города и — непременное условие — чтобы оно жило в собственном доме (“pignon sur rue”). Обратите внимание, как эти три слова — “pignon sur rue” — еще и ныне звучат в наших ушах. Щипец крыши (pignon) «как и сейчас в церквах,— поясняет [словарь] Литтрэ,— создавал фасад дома», утверждал его полную законность…

Такова была по всей Франции, где бы ни повстречался с нею историк (даже в местечках, задним числом кажущихся нам заурядными), маленькая горстка почтенных людей, стоявшая выше массы ремесленников, мелких лавочников, окрестных важных шишек и крестьян.

По нотариальным архивам возможно восстановить судьбу таких привилегированных первой ступени. Конечно, они ничего общего не имели с теми джентри, о которых идет речь.

Для достижения этого уровня или для того, чтобы ?H сделался заметен, надо было подняться на дополнительную ступень, достигнуть уровня «благородных людей». Уточним, что «благородный человек» юридически не был дворянином, «благородным»; то было название, порожденное тщеславием и социальной реальностью.

Даже если благородный человек владел сень- ериями, даже если он «живет благородно, сиречь не занимаясь ни ремеслом, ни торговлею», он принадлежал не к «истинному дворянству», а к «дворянству почетному, не потомственному и несовершенному, каковое презрительно именуют городским дворянством и каковое в действительности есть скорее буржуазия» “. В противоположность этому, ежели в нотариальном акте наш «благородный человек» к тому же еще именуется и «оруженосцем» (?cuyer), то у него есть все шансы быть признанным принадлежащим к дворянству.

Но эта принадлежность была фактом скорее социальным, нежели юридическим, фактом социальным, т. е. спонтанно возникшим из повседневной практики. Подчеркнем эти заурядные условия перехода в ряды дворянства. Начиная с 1520 г.

число таких переходов росло без затруднений, они делались все более очевидным и более широким явлением.

Не будем касаться столь редких дворянских грамот, продававшихся королем, покупки дававших дворянство должностей или исполнения функций эше- вена, предполагавших дворянское достоинство (так называемое дворянство колокола, de cloche).

Барьер дворянского состояния преодолевали главным образом посредством судебного расследования, после простого выслушивания свидетелей, которые гарантировали, что данный человек «живет благородно» (т. е.

на свои доходы, не занимаясь физическим трудом) и что его родители и родители его родителей тоже жили благородно, на виду у всех.

Эти переходы не представляли затруднения в той лишь мере, в какой возраставшее богатство привилегированных позволяло жить на дворянский лад, в той мере, в какой эти восходящие классы пользовались пособничеством судей, бывших зачастую в родстве с ними, в той мере, наконец, в какой, о чем мы уже говорили, утвердившееся дворянство в XVI в. не замыкалось в своих рядах. Во Франции того времени не было ничего, что могло бы напомнить формулу Питера Ласлетта 10°, согласно которой разграничительная линия между дворянами и недворянами была будто бы столь же резко обозначена, как между христианином и неверным. Говорить следовало бы скорее о зонах с проницаемыми границами, о маки, о ничьей земле (по man's land).

И что [еще] усложняло все: это новое дворянство даже не всегда обнаруживало желание раствориться в рядах дворянства традиционного. Если прав Жорж Юппер, а то, что он прав, более чем вероятно, «благородных людей» высокого ранга наверняка не следует видеть в образе «мещанина во дворянстве».

Дата первого представления этой пьесы Мольера — поздняя (1670 г.), мы ушли к этому времени далеко от весны XVI в., да и карикатура нарисована, чтобы ублаготворить придворное дворянство.

Конечно же, мэтр Журден — не чистая выдумка, но облик его соответствует облику лишь очень средней буржуазии, и было бы неверно видеть наших почти дворян, или уже дворян, XVI в. охваченными единственной страстью — приобщиться к дворянству, «как ежели бы оно было эликсиром жизни» 10 *.

По поводу того, что новому дворянству не чуждо было социальное тщеславие, не может быть никакого сомнения. Но тщеславие это не побуждало их разделять вкусы и предрассудки дворянства шпаги.

Они не испытывали ни малейшего восторга перед военным ремеслом, охотой, дуэлями; напротив, их отличало презрение к образу жизни людей, которые были, на их взгляд, лишены и благоразумия и культуры, и они, не задумываясь, выказывали это презрение даже в письменной форме.

Впрочем, по этому поводу вся буржуазия, и высшая и средняя, думала одинаково. Дадим слово позднему свидетелю Удару Коко, простому реймсскому буржуа, но довольно богатому купцу 102. В своих мемуарах он пишет (31 августа 1650 г.

): «Вот состояние, жизнь и положение сих господ дворян, кои себя почитают за великий род; а большое число дворян живет ничуть не лучше и годно лишь на то, чтобы распекать и объедать крестьянина в своей деревне.

Нечего и сравнивать: почтенные буржуа городов и добрые купцы более благородны, чем все они, ибо они более снисходительны, ведут более добропорядочную жизнь и являют лучший пример, их семья и их дом устроены лучше, нежели у дворян; каждый в пределах своей власти никого не заставляет роптать, оплачивает всякого, кто на него работает, а главное — они никогда не совершат подлого деяния; большая же часть этих ничтожных носителей шпаги поступает совсем противоположным образом. Ежели встает вопрос о сравнении, то они полагают, что они — всё и что буржуа на них должен смотреть такими же глазами, какими на них смотрят их крестьяне… Никто из порядочных людей не обращает на них внимания. Так ныне обстоят дела в мире, и не надобно более искать добродетели у дворянства».

Французские крупные буржуа, ставшие дворянами, на самом деле продолжали свою прежнюю жизнь, уравновешенную, благоразумную, в своих ли прекрасных городских домах, или в своих замках, или загородных резиденциях.

Радостью жизни и гордостью для них была их гуманистическая культура; их усладу составляли их библиотеки, где протекали лучшие часы их досуга. Культурная граница, которая определяла и лучше всего характеризовала их,— это их страсть к латыни, к греческому, к правоведению, к античной и отечественной истории.

Они стояли у истоков создания бесчисленных светских школ в городах и даже в местечках. Единственно, что их роднило с настоящим дворянством, были отказ от работы и от торговли, вкус к праздности, т. е. к досугу, что было для них синонимом чтения, научных споров с равными себе.

Такой образ жизни требовал по меньшей мере зажиточности, а обычно эти новые дворяне располагали более чем зажиточностью — солидным состоянием, источники которого были троякими: методично эксплуатируемые земли; ростовщичество, осуществлявшееся главным образом за счет крестьян и дворян; и, наконец, должности судейские и в финансовом ведомстве, сделавшиеся передаваемыми и наследственными задолго до установления полетты (раи1еНе) в 1604 г.* Тем не менее речь шла скорее об унаследованных, нежели о [вновь] созданных состояниях. Капитал — консолидированный, даже увеличенный, конечно, притягивал [новые] деньги, делая возможными социальные успехи и продвижение. Но поначалу выход на орбиту бывал всегда одинаков: джентри покидали торговлю, что они стремились скрыть от нескромных [глаз] и старательно оставляли в тени.

Но вряд ли кто-нибудь обманывался на сей счет. «Дневник» Л’Этуаля 103 сообщает нам — но кто не говорил об этом в его времена! — что Никола де Нёвилль, сеньер Вильруа (1542— 1617), государственный секретарь, почти всю жизнь стоявший у кормила правления, сражавшийся «с массой бумаг… пергамен-

Пьер Сегье (1588—1672) был представителем того нового «дворянства», которое в XVI в. создало солидные состояния на земельных владениях, должностях и ростовщичестве (см. далее, с. 604).

Сам он сделает головокружительную политическую карьеру как безгранично преданный слуга монархии.

Канцлер с 1635 г., безжалостный судья во время процесса Фуке, он, тем не менее, был человеком большой культуры.

Разве не предпочел он быть изображенным с книгой в руке

в прославленной библиотеке, которую он завещает аббатству Сен-Жермен-дэ-Пре? Собрание Виолле.

тов… записок» 104, был внуком рыботорговца, который в 1500 г. купил три сеньерии, а затем и должности, получив в приданое сень- ерию Вильруа, возле Корбея. Жорж Юппер приводит множество аналогичных примеров. Следовательно, никто не заблуждался, но повторим еще раз: в XVI в.

общество не ставило препон социальному продвижению, оно скорее потворствовало ему. И как раз только в таком климате можно понять образование настоящего класса новых дворян, не интегрировавшихся, или плохо интегрировавшихся, в существующее дворянство, опиравшихся на свою собственную политическую мощь, на свою собственную сеть связей внутри самой своей группы.

Явление ненормальное, которому, впрочем, не суждено было быть увековеченным.

Ибо в XVII в. все изменяется.

До того времени псевдодворянство знавало трудные, даже драматические испытания: Реформацию, религиозные войны, но оно прошло через них не став ни протестантским, ни лигистским, но оставаясь «галликанским», «политичным», придерживаясь золотой середины, где удары доставались с обеих сторон, но где сохранялась возможность маневра. После 1600 г.

все претерпевает эволюцию — социальная атмосфера, экономика, политика, культура.

Теперь уже не становятся дворянами благодаря показаниям нескольких свидетелей перед снисходительным судьей; Нужно представлять свои генеалогические древа, подвергать себя внушающим опасения расследованиям, и даже уже приобретенное дворянское достоинство не защищено от проверок.

Социальная мобильность, которая снабжала людьми французское джентри, становится менее естественной и, главное, менее широкой.

Произошло ли это оттого, что экономика стала менее оживленной, нежели в предшествовавшем столетии? Монархия, восстановленная Генрихом IV, Ришелье и Людовиком XIV, делается притеснительницей, она требует повиновения от своих чиновников, начиная с самих членов парламентов.

Более того, король возвысил дворянство придворное, он позволил ему жить, процветать, держаться на переднем плане вокруг Короля-солнца, «короля театра», как сказал один из его приближенных 105, но театр этот был выгоден, ибо соединял в узком и выставленном напоказ кругу все возможности и льготы власти.

Эта придворная знать поднялась против дворянства «мантии». И последнее столкнулось не только с этим препятствием, но и с монархией, которая в одно и то же время и давала ему его могущество, и ограничивала его. И вот вся группа наших «тоже» дворян оказалась в двусмысленном положении и в плане политическом, и в плане социальном. И, в заключение, отчасти против нее обращена была Контрреформация — против ее идей и ее интеллектуальных позиций. Новое дворянство заранее было на стороне Просвещения, будучи затронуто в известной мере духом рационализма, вплоть до изобретения «научной» формы истории 106. Итак, все перевернулось, все шло «против шерсти» новому дворянству, оно стало излюбленной мишенью нападок иезуитов… И к тому же его роль будет двусмысленной и сложной во время вспышки янсенизма и во время Фронды. С начала 1649 г. и до мира в Рюейе (11 марта) * члены Парламента были хозяевами Парижа, «не посмев никак воспользоваться своим завоеванием» 107.

Именно во время этих затруднений, этих сменявших один другой кризисов джентри мало-помалу становится тем, что будут называть дворянством мантии, вторым дворянством, чье [достоинство] постоянно оспаривалось первым и которое с этим первым дворянством не смешивалось.

Впредь будет налицо четкая иерархия этих двух дворянств, которые игра монархической власти противопоставляла друг другу, чтобы легче управлять. Несомненно, не случайно само выражение дворянство мантии появилось только в начале XVII в., по нашим современным подсчетам самое ранее в 1603 г. 108 Такое свидетельство языка мы не должны рассматривать как несущественное.

Тогда завершилась одна фаза судьбы дворянства мантии. Теперь оно было четче определенным, менее спокойным и наверняка менее великолепным, чем в предыдущем столетии, но продолжало очень много весить в судьбах Франции.

Для того чтобы сохраниться, дворянство мантии использовало все иерархии: земельную (сеньериальную), иерархию денежную, церковную, государственную (суды бальи, президиальные суды, парламенты, королевские советы), и плюс к тому выигрышные в долговременном плане иерархии культурные.

Все это было сложно, протекало под знаком медлительности, определенной тяжеловесности, под знаком успеха, добытого упорством. По мнению Жоржа Юппера, это дворянство мантии от своего зарождения в XVI в.

и вплоть до Революции находилось в самом центре судеб Франции, «творя ее культуру, управляя ее богатством и создавая одновременно Нацию и Просвещение, создавая самое Францию». На ум приходит столько прославленных имен, что весьма соблазнительно подписаться под таким суждением.

Однако же с важным ограничением: этот плодовитый класс, выражение определенной французской цивилизации, несла на руках вся Франция, она оплачивала цену его благосостояния, его устойчивости; мы даже посмеем сказать, его умственного развития.

Этим материальным и культурным капиталом дворянство мантии распоряжалось на благо себе. Благо же страны — это все же иной вопрос.

Несомненно, нет европейской страны, которая бы не знала в том или ином виде этого раздвоения наверху [социальной] иерархии и этих латентных или открытых конфликтов между классом, достигшим вершины, и классом, к ней поднимавшимся.

Тем не менее книга Жоржа Юппера имеет то преимущество, что примерно очертила французские особенности, подчеркнула самобытность дворянства мантии в ее генезисе и в сыгранной ею политической роли.

Тем самым она не без пользы привлекает внимание к уникальному характеру каждой социальной эволюции. Причины были повсюду очень схожими, но решения различны.

Источник: https://bookucheba.com/evropyi-ameriki-istoriya/frantsii-djentri-ili-dvoryanstvo-32444.html

Дворянство шпаги vs дворянство мантии

ВО ФРАНЦИИ: ДЖЕНТРИ ИЛИ ДВОРЯНСТВО МАНТИИ?
?

Григорий Кислин (kislin) wrote,
2015-07-12 12:38:00 Григорий Кислин
kislin
2015-07-12 12:38:00 Category: Читаю книгу о парижском парламенте в 1774-1789 гг. Не могу сказать, что она очень увлекает, хотя сюжет-то на самом деле чрезвычайно любопытный.

Однако, есть в ней и довольно поучительные истории, одна из которых показалась мне достойной пересказа. Это описание одного судебного дела 1782 г.

, ставшего предметом рассмотрения парижского парламента (здесь следует на всякий случай пояснить, что парламент являлся верховным судебным органом, имевшим политические притязания, выражавшиеся в разнообразных ремонстрациях, протестах в связи с теми или иными действиями королевской власти, вынесении суждений о соответствии отдельных решений «духу конституции» королевства и т.п.).

Сторонами дела выступали граф де Моретон-Шабрийян и парламентский поверенный Перно-Дюплесси. 9 апреля 1782 г. в ночь открытия сезона в Комеди Франсез между этими людьми вспыхнула ссора. Перно-Дюплесси посчитал себя потерпевшей стороной и направил соответствующее обращение в суд, а после того, как не получил ожидаемого удовлетворения, подал апелляцию в парламент (т.е. в апелляционную инстанцию). Этот документ готовился под руководством прокурора, бывшего начальником Перно-Дюплесси. Язык обращения заслуживает внимания. Истец, гласило оно, «во всех отношениях честный человек, известный мягкостью манер и добрым нравом». Кроме того, во время инцидента его вид «соответствовал его сословию – с черным одеянием и длинными волосами». Тогда как его визави был «в розовом мундире, со шпагой и шляпой с перьями». А дальше произошло следующее.

Перно-Дюплесси занял своё место на балконе в Комеди Франсез. Однако, вскоре его досуг был прерван де Моретон-Шабрийяном, после чего между ними состоялся вот такой диалог:

Моретон-Шабрийян: Что вы здесь делаете? Убирайтесь немедленно!

Перно-Дюплесси: Сударь, я на своём месте.
Моретон-Шабрийян: Убирайтесь, говорю же вам.
Перно-Дюплесси: Сударь, я имею право находиться здесь за свои деньги как и всякий другой. Я заплатил за своё место и не намерен убираться. Я останусь.
Моретон-Шабрийян: Ё—-й голубок смеет сопротивляться! Ты каналья, негодяй! Я проучу тебя, чтобы ты знал, с кем имеешь дело. Ты отправишься за решётку. Я прослежу, чтобы ты провёл ночь в тюрьме.
Перно-Дюплесси: Этого не будет, сударь, уверяю вас.
Моретон-Шабрийян: Я господин граф де Шабрийян, капитан гвардии Месье, брата короля (т.е. графа Прованского – будущего Людовика XVIII, Г.К.). В моём праве здесь приказывать, я приказываю. Всё это по воле короля. В тюрьму, негодяй, в тюрьму, следуй за мной!
Перно-Дюплесси: Сударь, не имеет значения, кто вы, человек, подобный вам, не может заставить человека, подобного мне, провести ночь в тюрьме без какой-либо причины.После этого обмена репликами (разумеется, в изложении истца) по приказу Моретона-Шабрийяна Перно-Дюплесси стащили с места и «закрыли» на 4,5 часа – т.е. на всё время представления в Комеди Франсез да ещё с солидным запасом.В резюме по делу говорилось о том, что допрос свидетелей в целом подтвердил вышеизложенную версию событий, причём из свидетельских показаний следовало, что граф употребил выражение «Ё—-й голубок», как и ряд других не самых лестных характеристик типа «вор», «мошенник», «жулик» и т.п.

Моретон-Шабрийян, убедившись в том, что дело в суде имеет все шансы быть запущенным, стал испытывать серьёзные опасения из-за иска, поскольку он был составлен в подобных формулировках специально – чтобы вызвать симпатию у членов парламента.

Поэтому незадачливый граф на первых слушаниях довольно неловко пытался объяснить, что он вовсе не верил, что имеет дело с судейским чиновником и, принимая во внимание «грубое поведение г-на Перно», Моретон-Шабрийян был уверен в том, что он не принадлежит к дворянству мантии, несмотря на одеяние. Именно в этом и ни в каком ином смысле не может быть воспринято уже упоминавшееся нами выше выражение про «голубка», если оно и впрямь ненароком сорвалось с уст Моретон-Шабрийяна! И уж во всяком случае ответчик максимально далек от того, чтобы не знать о надлежащем уважении к судейской корпорации, да-да.

В пояснении, подготовленном в защиту графа, довольно неуклюже заявлялось, что он всего лишь пытался занять своё место на балконе, но ему преградил путь Перно-Дюплесси.

А когда Моретон-Шабрийян позвал гвардейцев, он вовсе не намеревался обвинить истца в воровстве и мошенничестве. И за волосы хватали его потому, что он, дескать, пытался раствориться в толпе.

Оставалось надеяться, что судьи будут относиться к Моретон-Шабрийяну как к порывистому «молодому военному, которому принципы и предрассудки его сословия не внушили привычку умеренности».

Несколько членов парламента предприняли попытки посредничества, чтобы уладить дело миром, однако, Перно-Дюплесси был неумолим. Дело было не только в желании отомстить за унижение, но и в предсказуемо выигрышной позиции истца в сложившихся обстоятельствах.

Суд не мог не воспринять это дело как относящееся ко всему дворянству мантии и тем самым всей «общественности». Настроение в суде (в том числе среди публики, собравшейся поглазеть на эту раскрученную историю) было настолько очевидно пристрастным, что Моретон-Шабрийяну с трудом удалось найти себе адвоката.

Как бы там ни было, дело завершилось довольно быстро в пользу истца. Ему присудили выплату 6000 ливров (немаленькая сумма!); помимо этого Моретон-Шабрийяна обязали публично заявить, что оскорблённое им лицо – это «человек честный и порядочный».

Ну и ремарки ответчика о том, что он максимально далек от незнания о надлежащем уважении к судейской корпорации, также были включены в вердикт – видимо, чтобы подчеркнуть, что дело идёт не просто о споре между двумя частными лицами, а об интересах дворянства мантии как такового и, следовательно, «общественности».

Всё это идеально соответствовало тому образу парижского парламента, который он создавал и пестовал – защитника корпоративных и общественных прав и чести от посягательств не только монархии, но и «аристократии» (в данном случае сведённой к дворянству шпаги – по преимуществу военному).

Означает ли эта история, что к концу Старого порядка дворянство мантии затоптало дворянство шпаги и полностью низвело его с пьедестала? – Не совсем. В 1784 г. возникло более громкое дело виконта де Ноэ. Оно имело некоторые сходства с предыдущим.

Виконт де Ноэ был мэром Бордо, решившимся засадить в тюрьму гвардейца, который по приказу военного губернатора провинции – герцога де Ришельё – не пускал де Ноэ и других представителей муниципальных властей в бордосский театр (можно мимоходом сделать вывод, что в те годы визит в театр и занятие в нём определённых мест служили важным маркером социального статуса).

Дело приняло нетривиальный оборот из-за того, что Ришельё был также маршалом, который обратился к другим маршалам королевства, воспринявшим подобные действия де Ноэ как посягательство на их прерогативы (т.е. выступили в роли членов собственной корпорации).

Их совместное обращение к королю побудило последнего не только освободить заключённого под стражу гвардейца, но и отдать под суд самого де Ноэ – причём под суд военного трибунала (ему инкриминировали неподчинение и неуважение к вышестоящему командиру, т.е. Ришельё).Подобное развитие событий сыграло для парижского парламента роль красной тряпки для быка.

Де Ноэ апеллировал именно к парламенту Парижа, прекрасно понимая, как и Перно-Дюплесси, что его дело носит корпоративный характер. Но главным побудительным мотивом для парижского парламента занять активную позицию служило то, что военный трибунал представлял собой альтернативный суд, никак от парижских судейских не зависящий.

А это было нетерпимо: объединение маршалов выступало бы как полностью самостоятельный орган, который был в состоянии, как демонстрировало дело де Ноэ, вовлечь в свою орбиту массу гражданских лиц на том основании, что они, очевидно, имели какие-то военные звания либо формально учитывались в этом качестве.

Неудивительно, что парижский парламент подверг конкурирующую структуру шумным нападкам, обвиняя военных в узурпации королевского правосудия, своевольном ограничении свобод соотечественников и «непомерных претензиях».

В подготовленных по этому поводу ремонстрациях маршалы обвинялись в том, что ещё в средневековые времена они пытались подменить собой гражданскую администрацию, и категорически утверждалось, что главные королевские судьи имели верховенство над всеми великими дворянами шпаги.Подготовленные парламентом протесты были переданы Людовику XVI.

В них безоговорочно провозглашался приоритет обычных судов над любыми военными трибуналами, а также утверждалось, что в Бордо всяческие «кастовые притязания» должны быть подчинены «корпоративным правам».

Иначе «сила возьмёт верх над правом», «благородные господа окажутся обесчещены в трибунале маршалов», которые не могут являться дворянскими вождями, так как эта роль отведена только и исключительно королю, маршалы не имеют юрисдикции над дворянством мантии, которое во всех случаях имеет привилегию обращения в гражданские суды и т.п.

Тем не менее, Людовик XVI отверг все эти заявления без малейших колебаний. И с этим господа из парижского парламента сделать ничего не могли: было ясно, что монарх при всех своих колебаниях в разных вопросах в этом конкретном на компромисс не пойдёт.

Единственное, что парламент мог сделать (и сделал) – это занять пассивную позицию в отношении незаконно печатавшихся материалов о его мнении по делу с подробной аргументацией против военных и в пользу дворянства мантии.

Иными словами, парижский парламент как верховный орган дворянства мантии мог себе позволить небезуспешную конфронтацию с дворянством шпаги, но лишь тогда, когда последнее было разобщено с монархией. Тогда же, когда «аристократия» и монархия шли рука об руку, дела у судейских шли ни шатко, ни валко. Проблема состояла в том, что подобный альянс не был и не мог быть прочным. Исторически монархия никого не опасалась больше, чем представителей могучих дворянских семей. Да и эти последние во многом стремились в то время к тому, чтобы добиться от монархии гарантий своих привилегий и участия в делах управления государством. Никогда этот конфликт не был настолько выраженным, как во время Собрания Нотаблей через 3 года после дела де Ноэ, как и в весь период предреволюции (по терминологии Жана Эгре – 1787-1789 гг.). Но это уже другая история. Важно зафиксировать: конфликт между дворянством шпаги и дворянством мантии, а также их конфликты с монархией накануне Революции сыграли роль в ослаблении второго сословия и его неспособности координировать усилия с монархией на фоне наступления радикалов.

историческое

Источник: https://kislin.livejournal.com/452501.html

Book for ucheba
Добавить комментарий